Все замерли. Кроме молний.

Они не слушались меня.

Я чувствовал, что контакт с ними еще есть, но контроля — нет. Это был побочный продукт. Разброс. «Стекание» излишков, которые артефакт выплеснул во время боя. Я мог лишь слегка смягчить удар, немного сбить фокус. Но остановить — нет.

Они выбрали цель.

И это был не Мозес, не Эстир, не кто-то на периферии. Это был Герман. Человек, чья могучая фигура притягивала их словно громоотвод.

Проклятый стихиалиум сомкнулся в одну линию.

Я успел только шагнуть вперед.

Но этого было недостаточно.

Импульс врезался в адамантиевый щит. «Небесное Возмездие» вспыхнуло на доли секунды встроенными рунами, сердцем артефакта. Потом раздался треск, металл почернел. По кругу пошли трещины, как паутина. А затем взрыв.

Часть разряда ушла в землю, поглотив тонны льда. Часть — в небо. Но центральный жгут угодил прямо в него.

Герман дернулся.

Его броня засветилась изнутри.

Я бросился вперед. Подхватил его, когда он начал падать.

Друг был тяжелый. В обычной ситуации под «Гаримой» я бы ощутил несколько тонн мышц и мифрила, но теперь вес почти не чувствовался. Только жар и… исчезновение.

Прижимая его к себе, я видел, что не только тело, но и уровни сгорают в нем как сухая трава в степном пожаре. Как достижения, опыт, все, что он копил и через что прошел — на Земле и здесь, на Элирме — вспыхивает и исчезает. Вместе с душой.

Щит выпал из его рук, ноги подкосились.

— Эо… — прошептал он. Хотел сказать что-то еще, но не смог. Лишь отстегнул тяжеленный наруч и, качнувшись вперед, бросил взгляд на посеревшую татуировку на правой руке — «ноль». — Ох, е-мае…

Друг поднял глаза на меня. Лишенные блеска. Полные боли и непонимания.

Глас позади меня рыдал. Настоящими некрасивыми слезами, размазывая по лицу сажу и кровь. Мозес стоял, прижимая ладони ко рту. Август молчал, пламя Локо погасло.

А я смотрел на друга и понимал.

Это не Окрус.

Не Пантеон.

Не Белар.

Это я.

Это мой выбор. Мое «я выдержу». Мое «я справлюсь». Моя рука, крепко сжимающая черную сферу.

«Тронешь два — познаешь боль».

Диедарнис говорил не о физических ощущениях. Ожогах, ранениях или вывернутых суставах. Он говорил о том, что приходит после.

О том, когда ты стоишь над умирающим другом и знаешь, что именно ты стал причиной его гибели.

— Боже… Герман, прости… — прохрипел я. — Дружище, я не хотел… Я думал, что она ударит по мне…

— Не вздумай себя винить… — ответил он и, спустя пару мгновений, тихо добавил: — Черт… я же договаривался о свидании…

Мир вокруг сузился до его лица.

Черные искры уже погасли. Проклятый стихиалиум, сделав свое дело, ушел. Осталась лишь пустота.