— Надо проверить! — вскочил высокий, худой посол с тонкими усиками и зализанными назад волосами. — И срочно!
— Уймитесь, товарищ Огарёв, — поморщился Никонов. — Если бомба на борту и есть, мы её не найдём. Не в салон же её положили.
— Что тогда делать⁈ — вскинулся Огарёв. — Сидеть и ждать, пока нас на куски разнесёт⁈
— Надеяться, что Голицын всё же решил нас отпустить, — рассудительно проговорил Марк Разумовский. — В принципе, наша смерть ему ничего не даст. А так красивый жест сделал. На будущее.
— На какое будущее? — спросил Никонов.
— На то, в котором он может передумать и наладить с нами отношения.
— Это маловероятно.
— Я и не сказал, что так случится. А вы как считаете, товарищ Сырмяжский?
Делегаты дружно уставились на меня.
— Полагаю, всё гораздо проще и сложнее одновременно, — ответил я, переводя взгляд с одного пассажира на другого. — Нас долго обрабатывали и наверняка минимум одного завербовали.
Эта мысль непременно придёт в голову службе безопасности Юматова, и первый, кто её озвучит, будет вызывать наименьшее подозрение. Особенно если это приближённый вождя, пользующийся его доверием.
— Как это завербовали⁈ — возопил, тараща глаза, Огарёв. — Не может быть!
— На самом деле, товарищ Сырмяжский прав, — после возникшей паузы мрачно проговорил Никонов. — И это действительно объясняет то, почему нас отпустили.
Все переглянулись.
— И кого вы подозреваете? — спросил меня Кузнецов.
— Никого. Любой может оказаться агентом Камнегорска.
— Даже вы?
— Исключать нельзя никого. Но с этим будет разбираться КГБ.
В салоне повисла гнетущая тишина. Радость от того, что мы живы и летим домой, разом поутихла. Делегаты расселись по местам, стараясь не глядеть друг на друга.
Этого я и добивался. Разговаривать с ними было опасно: я мог выдать себя чем-нибудь. В молчании риски гораздо меньше.
Правда, через некоторое время пассажиры всё-таки возобновили диалог. Но ко мне почти не обращались. Как-никак именно я высказался на тему того, что среди нас предатель.
Я сидел, прокручивая в голове полученные от Голицына сведения — не только о послах, но и устройстве политической жизни Старгорода. Очевидно, там имелись наши агенты, периодически передававшие информацию о коммуне.
Но очень хотелось увидеть её собственными глазами. Я советский строй почти не застал. Совсем ребёнком был, когда он перестал существовать. А в Старгороде коммунизм возродили буквально из пепла Великой Войны и истории. Собрали по крупицам. Очень любопытно, какую форму он принял в мире постапокалипсиса.
Ближе к вечеру ко мне подсел Никонов. Спросил: