— Да.

— Зачем?

— Я одна из их рук, ты не забыл? Они подготавливают почву. Меняют ваш мир. Ты следишь за новостями? Перестрелка в центре Полиса, экспресс, сошедший с рельс, молодые люди травятся лекарствами, умирают во сне. На Стене какие-то проблемы. Беспорядки и фактически начинающаяся гражданская война в Александрии. Проблемы в Бэйцзине…

— Да. Я знаю об этом.

— Сколько времени продержится Полис, когда дикие орды подступят к его стенам и начнут умолять впустить их, накормить, обогреть, дать жилье и денег? И как быстро они уничтожат твой… наш народ, когда окажутся внутри? Разграбят автоматы с бесплатной едой и напитками, начнут угонять машины с автонавигаторами, потому что в них нет водителей с оружием. Полезут в дома, чтобы красть, и станут калечить или убивать тех, кто им мешает. Начнут насиловать красивых, свободных женщин и, конечно же, уничтожать их мужчин, которые станут сопротивляться.

Я молчал, потому что мысли, которые внушал мне морок, не слишком отличались от моих собственных. А он потянулся ко мне, хотел коснуться руки в жесте участия и поддержки, но не решился дотронуться — или сделал вид, что не решается.

— Я не говорю, что они плохие. Но их воспитали в зависти и злобе. Поэтому ими надо управлять. И не так, как привыкли вы. Потому что вы не знаете их. Управлять ими надо страхом. — Морок выпрямился, замер, как на картине, предлагая полюбоваться собой — виртуозным мастером по созданию кошмаров. — И чувством вины. — Его палец в черной перчатке указал на меня. — Ничто не дисциплинирует лучше этих двух составляющих. Страх и вина.

— Еще есть смерть, — сказал я задумчиво.

Он махнул рукой, сгребая это слово в одну корзину со всеми остальными плодами сада дэймосов.

— Это тоже страх.

— Так почему ты обратился ко мне?

— Ты искуситель. Ты лучший.

— Был искусителем и был лучшим, ты хочешь сказать.

— Слушай. — Он пересел ближе, скривился, вытер ладонью губы, словно пытаясь убрать с них горечь. — Аметист, только между нами. У феристиса Альбиноса свой взгляд, но я сталкивался с тобой очень близко… Эти обе — что Мелисса, что Хэлена. Нет, твоя девочка очень мила, и все такое, но она пока еще ничто и никто. Личинка, спящая куколка. Да и здравствующая ныне гурия… — Он с силой потер лоб над бровью. — Пойми меня правильно, я люблю женщин. Они умеют соблазнять….Но этого недостаточно. Они зациклены на себе, поглощают, втягивают. Меленькие черные звездочки, засасывающие крошечные астероиды. Курочки, склевывающие зернышки. В них нет силы, энергии, разрушительной мощи. Ты убивал с фантазией, крушил подсознания со страстью, заставлял жертву упиваться болью и собственным ничтожеством, и в то же время мечтать о новом унижении, — он сглотнул с трудом, словно переживая сам чувства, которые приписывал моим жертвам. — Если дать тебе развернуться, ты заставишь падать к своим ногам целые города… Страны. Утопишь их в боли вечной неискупимой вины за их порочные действия, желания и — более того –…мысли.