— Зуб даю, Ваше Превосходительство. Нелестно о вас отзывался.

— Это как? — я заставил себя сделать рассерженное лицо, это было тяжело, потому что всё время тянуло рассмеяться этому кретину в лицо. — Что конкретно он говорил?

— Не знаю, можно ли…

— Не бойся, это останется между нами. Я давно подозревал его в непочтительности.

— Да-к и я говорю, ненашенский он, змеюка подколодная. Всех поносит чуть что. Вчерась и вовсе сказал барон, мол, из ума выжил, бредит.

— Так-так, — кивнул я, выдыхая морозный пар.

— «Полоумный мальчишка, будь ты проклят, трижды свинья неблагодарная», — процитировал Данила, стараясь подражать резкому тону недружелюбного Щукина, явно преувеличивая и опуская контекст.

— Значит так, сделаем вот что, — сквозь зубы произнёс я, и Шушиков подался вперёд, боясь пропустить хоть слово и заранее радуясь предстоящей выволочке. — Задача меняется. Надо выкурить Щукина. У нас с ним договор, и слово своё я держу, потому не могу без повода выгнать. Нужно, чтобы он сам ушёл. Управишься до конца обучения и считай пост капитана твой.

— Положитесь на меня, Владимир Денисович!

— Преврати его жизнь в ад, спровоцируй — пусть сорвëтся и нападёт, тогда появится повод избавиться от него. Задачу понял?

— Да!

— Приступай, — я похлопал его по плечу и Шушиков в припляску побежал в сторону реки, грозно тряся в руке болтающейся удочкой.

— Чего это он такой весёлый? — подметил Склодский, кивая в спину удаляющегося новобранца.

— Пошёл кошмарить нашего рыбака, — ответил я, седлая коня.

— Хочешь пробудить в нём чувство ответственности? — хмыкнул Леонид. — Боюсь, от такого ученика он только сбежит.

— Не сбежит. Прокофий упрямый как осёл — до конца пойдёт, — мы покинули ворота Таленбурга и вышли на мощёную дорогу в лесу.

— Почему ты так упорно жаждешь отдать ему капитанское место? Он же загубил треть своего последнего отряда.

— А две трети спас, не смотри на это однобоко.

Семья Склодского отлично покопалась в прошлом Щукина, и я получил полный психологический портрет выгоревшего под тяжестью своих решений офицера. В одном из кровавых походов в Межмирье он пожертвовал малой частью своих ребят, чтобы остальные ушли невредимыми.

Это жестоко, но рационально — многие выжили, но водник не справился с навалившимися последствиями и сломался, корил себя за личную слабость и недостаток магических сил.

Его поступок не отменял превосходных командирских качеств, а последствия лишь подчёркивали характер: Прокофий пёкся о каждом витязе и не смог смириться с их жертвой, оттого и отдалился от дел. Не простил себя. Для него каждый погибший был как сын. Если я и желал себе главу второго отряда, то только такого. Чтобы он любыми путями вернул гридней домой даже из самой опасной заварушки.