— Б-барон, не губи, прошу… — голос старосты прервал подзатыльник, требующий молчания.

— Твоё бегство красноречивее любых слов.

Всё тот же статус «Казнокрад», всё те же недостачи по оброку и загубленные производства: маслобойня и совершенно пустой коровник. Куда всё пропало? Одному богу известно.

— Увести их и повесить, — громко приказал я копейщикам, а сам знаком попросил Фомича пройти со мной во двор. — До вечера обожди. Тварей этих в погреб брось, но верёвки приготовь сейчас, сделаешь?

— Непременно. Разрешите выполнять?

— Ступай.

«Вот и посмотрим, кто есть кто».

Новость распространилась быстрее пожара. На виду у деревенских приготовили висельные петли, кто-то даже «любезно» принёс именно свои три табуретки для столь полезного дела. Утолив голод, они стали ждать разрешения судьбы семьи старосты. Все были в курсе прошлой казни в Ушкуйниково и понимали неминуемость расплаты.

Естественно, в какой-то момент об этом узнал батюшка и немедленно заявился ко мне с визитом. Он громко препирался с копейщиком, пока Мефодий не заметил его из окна.

— Пропусти, — попросил богатырь, и Филарет заглянул внутрь.

— Вот, заберите, — первым делом святой отец порывисто подошёл к моему столу и положил деньги. — Я не собираюсь в этом участвовать и от прихода меня прошу освободить, только сохраните жизнь тем несчастным.

— Вы же в курсе, что половина погоста выкопана по их вине? — уточнил я, отодвигая купюры к краю стола. — Не кажется ли вам, что так будет справедливо?

— Я прошу лишь об одном: накажите их, но не казните. Пусть живут, пусть каются в своих грехах, — священник перекрестился и встал на колени, но это стало излишним.

Я быстро вышел из-за стола и поднял его за локоть.

— Достаточно, они того не стоят.

— Это одному богу это известно, Владимир. Может статься, Всевышний приберёг их ради замысла своего.

Помимо нас двоих, в комнате находились Склодский, Мефодий и Марина. Девушка сидела на месте, потому что я её об этом попросил. Не сомневаюсь, что она встала бы на сторону Филарета, отчаянно склоняя меня пощадить виноватых, но я хотел оценить именно его реакцию. Я не просто так дал батюшке деньги и предложил приход при первой же встрече. Это была проверка.

У беглецов не было и шанса против конных воителей, так что они стали чем-то вроде лакмусовой бумажки. Я подкинул священнику соблазн изменить свою жизнь, а также жизни своих приёмных детей. Впереди ждало стремительное возвышение, ради которого всего лишь надо было на один денёчек притвориться слепым. Избирательное сострадание. Подумаешь, каких-то воров повесили, не отменять же ради них собственное счастье?