И вот это стало первой настоящей трещиной.

Ты задаёшь вопрос не потому, что ждёшь хорошего ответа. Надеешься хотя бы на человеческий. А получаешь точный. Почти безжалостный.

Я поставила стакан на стол чуть сильнее, чем хотела. Вода дрогнула у края.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила я. — Я всё время пытаюсь найти в тебе хоть какую-то нормальную человеческую реакцию. Не идеальную. Просто нормальную. А ты каждый раз отвечаешь так, будто я ещё один пункт в бумагах.

Он снова посмотрел на меня.

— Ты хочешь, чтобы я тебя обманывал?

— Я хочу, чтобы ты хоть раз не спрятался за формулировку.

— Это не формулировка.

— Нет? Тогда что?

Он сделал паузу.

Очень короткую.

Но я уже знала, что не хочу слышать следующую фразу.

— Это контракт, Ксения.

Вот и всё.

Слова прозвучали негромко. Без нажима. Почти устало. Но они легли между нами сразу, как стена, которую раньше я только ощущала краем глаза.

Это контракт.

Не брак. Не сложная человеческая ситуация.

Контракт.

Юридический документ.

Срок — год.

Пункт о дистанции.

Пункт о вопросах.

Пункт о публичном бриллианте.

Я смотрела на него и чувствовала не ярость. Разочарование. Почти взрослое. Такое, которое не требует слёз немедленно. Просто делает внутри пусто.

— Понятно, — сказала я.

Он, кажется, ждал чего-то ещё. Может быть, новой реплики. Или возражения. Но я уже не хотела ничего выяснять. Попытка провалилась. Полностью. Не потому что он победил в споре. Спорить оказалось не с кем. Система не ссорится. Она просто напоминает условия.

Я сняла серьги, положила их на тумбочку и сказала:

— Тогда, наверное, на этом и остановимся.

— Ксения…

— Нет. Не надо.

Я подняла руку. Чтобы он не продолжал.

— Всё. Я услышала.

Он замолчал.

Снова эта тишина. За закрытой дверью гостиничного номера она звучала особенно странно. Не как пауза после ссоры. Печать под уже сказанным.

Я взяла пижаму и ушла в ванную.

Там было слишком яркое зеркало и белый свет. Я закрыла дверь, включила воду и некоторое время стояла, опираясь ладонями на раковину. Глаза были сухие. Лицо спокойное. Только в горле стоял ком, который не имел ничего общего с романтическими страданиями. Скорее с унижением. С тем редким, неприятным видом унижения, когда тебя никто не оскорбил напрямую. Но ты очень ясно понимаешь, какое место тебе отвели.

Умылась холодной водой. Посмотрела на себя.

— Молодец, — сказала я отражению шёпотом. — Выяснила.

Отражение ничего не ответило.

Когда я вышла, Артур уже сидел в кресле у окна. В темноте. Только городской свет лежал на его лице полосами. Он не смотрел на меня. Или делал вид, что не смотрит. Мне было всё равно.