— Показали им кузькину мать… Хер теперь, что здесь построят.

Удовлетворенно разглядывал иссиня черную поверхность огромной долины, местами еще покрытой багровой от нестерпимого жара расплавленной каменной коркой. Огромные металлические конструкции полигона — здоровенные ангары, гигантские краны с многометровыми стрелами, решетчатые пусковые агрегаты — сейчас напоминали собой костяки давно уже вымерших гигантов — динозавров. От деревянных построек — аккуратных домишек, где проживали местные инженеры и мастера — вообще, ничего не осталось. Все, как порох сгорело.

Откуда сверху, с паровоза, раздался хриплый кашель.

— Прости Господи! Как есть геена огненная, — пробурчал высунувшийся из будки пожилой машинист, осеняя себя крестом. — Дождался немец оместников. Вот, Марьюшка, покойница, и передал я от тебя привет немцу. Что же вам твари не хватало-то? Живете богато, сытно. Видел я ваши городишки и деревеньки. Нам такая жизнь и не снилась. Чего вы поперлись к нам? За землицей? Получили⁈ Всем хватило? По два метра землицы…

Теслин посмотрел в его сторону.

— Жадные они, Иваныч… Жрать и срать хотят в три горла. Чтобы сосед был гол и голоден, а ты объедки ему со своего стола кидал. Он же его за это благодетелем считал, в ножки кланялся, — с накопившейся злобой на все происходившее проговорил ученый. — Все им неймется, что на востоке люди своим разумом и своим порядком живут. Они же, Петрович, каждые сто лет к нам незваными гостями ходят. Лезут и лезут, пока снова и снова по морде не получат.

Многотонная туша состава в догорающих развалинах казалась доисторическим змеем, предвестником апокалипсиса, что, как окажется позже, было не так уж и далеко от истины.

— Никак не могут успокоиться. Главное, Иваныч, как границу переходят, звереют они. Ты же видел, что они у нас творят… Разве люди могут так поступать? — перед глазами ученого поплыли страшные кадры из немецких концлагерей с высохшими до состояния мумий умирающих малышей, с горами детских башмачков и шапочек, с огромными корзинами собранных женских волос, с алюминиевыми бидонами с человеческим жиром и аккуратно собранными в связки пластами человеческой кожи. — Даже звери со своими так не поступают. Эти же, как помешанные, с радостью стреляют, режут, топчут. Говорят, что им все можно. Мол, для настоящего арийца нет ни совести, ни морали, ни правил, ни закона. Есть только приказ фюрера, этого сатану XX века.

Говоря это, он продолжал обшаривать взглядом разгромленный полигон. Теслин искал что-то, похожее на концлагерь — стены, сторожевые вышки, мотки колючей проволоки, одноэтажные бараки. Однако, его взгляд всюду натыкался на разрушенные каменные здания, оплывшие ангары, остатки оплавленных стартовых позиций ракет.