У меня не было мыслей о суициде, я по-прежнему относился к женскому телу как к временному. Да, это неприятно и больно, и крайне унизительно, но Земля не перестала вращаться. Мной овладели, привязав и обездвижив, при неравенстве сил. Так можно изнасиловать кого угодно, хоть Шварценеггера, эта сторона дела меня не угнетала. Любой, самый здоровый и брутальный мужик, будучи связанным, был бы так же подвергнут насилию, без шанса на сопротивление. Меня угнетало другое: Алла, которая тогда лежала под Павликом и Виталием и беззвучно плакала, а мы все считали, что она просто ломалась. Насиловали ее привычный мир, в котором она жила, и плакала она не по своей девственности, а по миру, который ее предал.

Я не заметил, как уснул, и проснулся лишь от звука открываемой двери: в дверном проеме стола девушка-подросток. Ее ноздри вдыхали непривычный для нее запах крови, пота. Мужских и женских выделений. По ее расширившимся глазам было ясно, что произошедшее здесь она поняла. На подносе лежала лепешка и стоял кувшинчик с молоком, довольствие мне резко снизили. На таком рационе я умру от голода скорей, чем мои насильники успеют насытиться мною. Девушка поставила поднос на край топчана и отступила на несколько шагов.

— Принеси мне воды попить и, если можно воды, чтобы искупаться, — попросил ее.

Она кивнула, закрыла за собой дверь и шаги ее растворились. Отсутствовала арабка примерно полчаса и вернулась в сопровождении женщины: кроме бутылки с водой и ведра, что я просил, женщина дала мне мазь очень густой концентрации, завернутую в вощенную бумагу.

— Мажь везде, где болит, где есть раны. Это волшебное средство.

Жестами она указала мне на лицо и показала в область ниже пупка. Я понял, что женщина хотела мне сказать, и вежливо поблагодарил:

— Спасибо большое, мать!

Лицо женщины просияло при слове «мать», даже морщины немного разгладились. Закрепляя достигнутый успех, я попросил:

— Можно мне немного еды, умираю с голоду.

— Лайла принесет.

Женщина хотела еще что-то добавить, но грубый окрик со двора ее вспугнул, она схватила пустой поднос и кувшинчик из-под молока и вместе с девочкой быстро покинула мою темницу. Новый охранник, его вчера не было, придирчиво осмотрел мою каморку и закрыл дверь. Слышен был оправдывающийся голос женщины, говоривший, что ко мне несколько дней нельзя подпускать мужчин, и злой голос охранника, велевший ей закрыть свой рот. Голоса стихли, я остался в тишине на полчаса, пока дверь снова не открылась и девчонка Лайла, так ее звали, не передала мне небольшой сверток из ткани. Внутри был кусок конской колбасы, немного фиников и лепешки, которые мной были съедены безотлагательно.