А уже потом, когда все присутствующие разбились на группки по интересам, к нам с Ольгой подошла императрица, до этого успевшая обойти почти весь зал, каждому из присутствующих бросив по несколько слов в неформальном общении.

Я ожидал, что она заговорит с дочерью, но нет, она обратилась ко мне:

— Ну и как вам Петербург, княжич?

— Впечатляет, Ваше Императорское Величество, — вежливо ответил я. — Сразу чувствуется всё величие и мощь Империи.

— Обычно мужчины больше про красоту и эстетику говорят, — с хитринкой заметила женщина.

— Я не обычный, — пожал плечами я, констатируя факт.

— Это верно…

Государыня пару мгновений меня разглядывала, а затем, посмотрев на дочь, произнесла:

— Оля, я, пожалуй, на время умыкну твоего пажа.

— Ваше Величество⁈ — удивлённо взлетели брови великой княжны.

— Всего на пару часов, — хохотнула императрица. — Может, чуть больше. А ты пока удели время баронессе Осколковой. Девочка впервые в высшем обществе, помоги ей освоиться.

— Ты уверена, мама? — как-то странно уточнила Ольга.

— Уверена, — в голосе государыни отдалённо лязгнул металл, и великая княжна стушевалась, молча кивнув.

— Пойдёмте, княжич, — приказала императрица, и я, соблюдая положенную дистанцию, покинул вслед за нею Тронный зал.

* * *

Шли недолго, в ту часть дворца, что выходила на набережную — а когда прошли через анфиладу малых залов, я понял, что мы оказались в личных покоях императрицы.

Пол, полностью покрытый ковром в красных узорах, синие в вензелях стены. Тёмно-синяя мебель и здоровенная, с синим же балдахином, кровать.

Увидев её, я приостановился, подняв бровь. В подобное место обычно попадают две категории мужчин: или мужья, или любовники. К категории мужей я себя не мог причислить при всём желании, муж у императрицы вполне себе имелся, а вот в любовники… С одной стороны, не особенно удивительно, а с другой — как-то банально, не такого я ожидал от приватного общения с Её Величеством.

Не обращая ровно никакого внимания на мою замершую фигуру, императрица стянула с себя форменый китель, небрежно бросив его на кресло у стены, и с коротким:

— Располагайся, — скрылась ещё за одной дверью.

Я ещё немного попялился на кровать, раздумывая, не было ли это приказом раздеваться, но решил, что пожелай та интимной близости — сообщила бы об этом без обиняков. Поэтому, осмотревшись, подошёл к высокому окну, разглядывая сквозь тонкий, почти невесомый, тюль Неву и бастионы Екатерино-Елизаветской крепости.

По Дворцовой набережной внизу то и дело проносились паромобили, фланировали дамы под ручку с мужьями, скорым шагом, придерживая головной убор, куда-то торопились чиновницы мелкого пошиба. Дневная столичная суета была в самом разгаре, и я даже подивился тому количеству народа, что было в этот момент на улице.