— Меня тронула его судьба, — пожал я плечами. — Четыре поколения его семья приумножала капиталы, и потеряли все за четыре года.

— Купечество — это риск, — остался равнодушен Николай.

Не посыпать же ему голову пеплом из-за каждого разорившегося купца? Так ни пепла, ни головы не напасешься. Мне тоже в общем-то плевать, просто нашел удобную отмазку.

— Сегодняшним утром мне посчастливилось встретить лейтенанта Илюшина, — поддержал разговор Георг.

— Васька́? — уточнил Николай.

Всех людей «подлого» происхождения уместно называть по имени с уменьшительно-ласкательным суффиксом, типа как ребенка.

— Васька, — подтвердил грек. — И я позволил себе расспросить его об этом матросе. В службе проявлял похвальное усердие. И умен.

— Хорошо, что ты нашел себе забаву, — оставшись в меньшинстве, кисло поддержал меня Николай.

— Мне нужен совет, братья, — натянул я на лицо смущение. — Я не знаю, что мне делать, когда мы причалим. Я боюсь опозорить нашу семью и Россию.

— Жоржи, ты не должен говорить так! — осудил Никки. — Ты никогда не опозоришь нас! Просто держись возле меня и Георга и старайся поддерживать разговор так, чтобы не выдать себя. Никто не посмеет задавать тебе лишних вопросов.

Грек покивал.

— Спасибо, — благодарно улыбнулся я и поделился проблемой. — Я уже трижды отклонял приглашения нашего летописца.

Князь Ухтомский ведет хронику путешествия, обильно снабжая ее имперским пафосом и почтением к Николаю.

— Я попрошу его тебя не беспокоить, — снисходительно пообещал цесаревич.

Порой прорезается разница в возрасте и положении. Полагаю, неосознанно — как рефлекс на просьбы. Раздражает, но это же будущий царь, можно и потерпеть.

После завтрака нужно обязательно посетить кают-кампанию и выкурить по папироске с нашедшимися там господами офицерами. Завершив перекур, Его Императорское Высочество потащил нас в любимое место на корабле — в часовню.

Крестясь в такт с Николаем и архиереем Илларионом, я, кажется, начал понимать: любое появление Николая на палубах или в других местах общего пользования вызывает суету. Да, все понимают, что цесаревича впервые в жизни выпустили на большую и веселую прогулку, чтобы по возвращении запереть в Зимнем дворце уже навсегда, и поэтому стараются не лезть. Но совсем не лезть нельзя — такой вот человек наследник, всем нужен, всем должен.

Часовня — исключение: здесь тихо, царит уютный полумрак, вкусно пахнет ладаном. А уж когда Илларион монотонно затянет: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веко-о-ов…», можно и глаза прикрыть, погружаясь в православную медитацию. Однажды чуть не уснул под мерное покачивание корабля — настолько душеспасительно было.