Дорога стала получше, на полях появились огоньки — плантации охраняются, и стали слышны периодические крики снаружи. Расслышать не получается, но смысл угадать — вполне: «Стой, кто идет?», «Не твое собачье дело».

Вскоре мы увидели дом — двухэтажный, довольно большой кирпичный особняк с освещенными окнами и керосинками на фонарях у украшенного колоннами крылечка, к которому вела выложенная булыжником дорожка. Остальные постройки нас не интересуют — что нам делать на складах, в сараях и никчемных лачугах, которых местные, надо полагать, именуют «жильем для работников»?

Не бедный же человек, ну зачем на чужое позарился? Пятьдесят тысяч — не «немалая», как ее назвал мистер Эдвардс, сумма, а целое состояние. Но вот эта плантация, даже если не учитывать ее рентабельность — когда почва плодородна, климат — теплый, а работники-индусы вкалывают буквально за еду, рентабельность просто не может быть плохой — стоит гораздо дороже. Опиумный мак, впрочем, намекает — я не детектив, но тут им быть и не нужно, достаточно немного соображать и уметь смотреть на генерального инспектора, который задумчиво шевелит усищами.

— Салтычиха, — тихонько поделился я с Никки исторической параллелью.

Цесаревич едва заметно — нормально мешает обилие людей вокруг — поморщился, выражая свое отношение к такой неприятной исторической фигуре, и воздержался от комментариев.

На крылечко выкатился худющий бакенбардистый мужик лет тридцати пяти в характерном фраке. Лысину к своим годам он успел отрастить знатную, и я невольно залюбовался бликами фонарей на ней.

— Идем, — велел Николай, и мы покинули карету.

Выбрались и спутники — Евпатий сразу же начал обильно креститься, бормотать под нос молитвы и с полностью мной одобряемым злорадством глазеть на плантацию.

Разговор с дворецким, который встретил нас глубоким поклоном, доверили вести генеральному инспектору:

— Мы проделали долгий путь, чтобы поговорить с мистером Томсоном.

Вооруженная толпа и обилие супер важных людей, казалось, совсем не смутили дворецкого:

— Мистер Томсон не сможет принять вас сегодня.

А, нет, это не смелость и не легендарная невозмутимость английского дворецкого — мужик потеет, не совсем внятно произносит слова, двигается несколько неловко — а он же много лет одни и те же движения воспроизводил — а зрачки, которым в едва развеиваемой фонарями тьме положено расширяться, напоминали две черные точки.

Инспектор на опиумных наркоманов всех сортов за свою долгую жизнь насмотрелся, поэтому пришел к тому же выводу, что и я:

— Арестовать этого морфиниста.