Нахмурившись, Никки попытался — потому что мне пофигу — придавить меня взглядом:

— Ты считаешь, что меня должен пугать бунт на окраинах Империи?

— Бунты армия разгонять умеет, — кивнул я. — Страх хорош на короткое время, но любовь позволит держать народ в покорности сколь угодно долго. Аристократия, прости за такие слова, Высочайшим вниманием избалована, и у нее все есть, поэтому и их лояльность стоит дорого. Любовь и преданность народа стоят гораздо дешевле. Толпа — это страшное оружие, и у царя должна быть возможность натравить разгневанную толпу туда, куда ему нужно.

— Поразительный цинизм! — ужаснулся Николай. — Я не желаю слышать подобных рассуждений. Если ты начал измерять верность долгу в деньгах, значит в своем увлечении торговлей ты зашел слишком далеко. Я прошу тебя найти достойную свиту и впредь не приближать к себе случайных людей. Особенно не назначать их секретарями — на такой важной должности должен находиться тот, кому можно доверять.

— Остап не умеет врать, — пожал я плечами. — Я помогу ему отдать отцовские долги, оплатить учебу сестры, и более преданного секретаря будет не найти во всей Империи.

— Почему ты считаешь всех вокруг предателями? — поднял на меня бровь Николай.

Потому что знаю, чем закончится твое офигительное правление, царь-тряпка. Давит на меня старший брат, а мне придется сделать вид, что я его слушаюсь — отдам малое, чтобы потом в случае необходимости напомнить об этом и выторговать большее.

— По прибытии во Владивосток я заменю Кирила и Остапа теми, кого ты сочтешь достойными, — пообещал я. — Японцы — очень подозрительные, и будут много дней совещаться о том, как им стоит воспринимать появление у меня нового секретаря из казаков. Это так забавно! — и я легкомысленно заржал.

Николай хохотнул и покивал — договорились. Что ж, до Владивостока еще далеко, и может быть у меня получится отстоять Остапа. Кирила отстаивать особо и не надо — мы с ним так и так разбежимся по возвращении домой, чтобы иногда встречаться для обсуждения совместных дел. Ну не хочу я придворного жополиза в секретарях! Они — придворные — с Высочайших рук поколениями кормятся, а значит обросли связями, своими и чужими интересами, и, возможно, носят в клювике инфу иностранным шпионам — в эти времена их как грязи, и никто с этим бороться не собирается. Само понятие «секретности» специфическое — мир еще не понял, что существуют только государственные интересы, и научные деятели, например, стараются как можно громче проорать на весь мир о новом открытии.

После разговора мы разошлись по номерам, и, расстроенный попыткой Никки влезть в мои дела — только мне в его дела лезть можно, в обратную сторону нефиг! — я лег спать.