— Раздели со мной стол, царь Эгисф, — повернулся к нему Эней. — Ты знаешь, я так рад, что ты решил не убивать меня. Так рад! Я бы сильно расстроился, если бы пришлось тебя казнить.

— Да зачем мне тебя убивать, — промямлил Эгисф, которого почему-то вдруг перестали держать ноги. — И в мыслях не имел, государь…

— Ты не имел, а жена твоя имела, — усмехнулся Эней, и у повелителя Микен помутилось в глазах.

— Да кто на нее внимание обращает, государь, — проговорил Эгисф непослушными губами. — Баба она ведь дура не потому, что дура, а потому что баба.

— Я иду войной на Афины и Коринф, — огорошил его вдруг Эней. — Я казню их царей и всю знать. Этого будет достаточно, чтобы привести в чувство царей Пелопоннеса?

— Думаю, да, — после недолгого раздумья ответил Эгисф, который почти уже пришел в себя. — Есть некоторые сложности с Пилосом. Нестор умер, а его наследник Фрасимед и мизинца старика не стоит. Он воин отважный, спору нет, но голова его пустая, как кувшин. Это он подбивает на бунт других басилеев.

— Менесфей афинский и Фоас из Коринфа умрут, — произнес Эней. — И ты увидишь это своими глазами.

* * *

Через неделю. Афины.

Я сошел на берег в том самом месте, где когда-нибудь зашумит порт Пирей. Или не зашумит, не знаю пока. Без серебра будущих Лаврионских рудников Афины ничем не лучше любого города Пелопоннеса, только намного меньше и беднее. Плодородной земли тут мало, и почти вся она представляет собой одну долину — Педию. Это километров четыреста квадратных. В мое время она застроена почти целиком, ведь Афины за три тысячи лет самую малость разрослись. Земли немного, в общем-то, но для Греции и она — драгоценность величайшая. Эта земля плодородная, но на редкость каменистая. В будущем ей цены не будет. Хотел я было забрать ее себе, но опасаюсь бунта. Вокруг горы, а воевать с обозленными партизанами можно бесконечно. Не стоит оно того. А потому я решил провести здесь один остроумный эксперимент. Ведь говорил уже, что я тот еще Петросян…

Акрополь взяли одним молодецким наскоком. Подумаешь, отвесная скала высотой в сто пятьдесят метров! Там нет стен, а те чахлые укрепления, что попытался возвести Менесфей, были сметены вмиг. И смели их даже не мои гоплиты, а ополчение из крестьян, которым я дал копья. Тимофей и Главк всю зиму распинались перед родней, те — перед своей родней, а дальше уже пошли круги по воде. Эти парни принесли весть со священного острова: царь Менесфей прогневал Морского бога. И что бог даст тому, кто покарает святотатца, хороший надел земли. Побегали они, конечно, от царских слуг, но дельце выгорело. Народ тут серьезный, основательный, в богов верующий, а потому к прибытию моих кораблей вся Аттика гудела как пчелиный рой. Цветная… Нет! Оливковая революция! В лучших традициях демократии, которая здесь еще незнакома.