Никого.

Кричать «Эй, кто здесь?», как в плохих фильмах ужасов, изредка смотренных до Срани, Захар не стал. В голове мелькнула строчка, читанная где-то в Сети еще тогда, когда эта самая Сеть была: «Лучше выстрелить, перезарядить и снова выстрелить, чем светить в темноту и спрашивать: 'Кто там?». Очень тонко подмечено. Только вот патроны не бесконечные, а твердой уверенности в том, что ему не послышалось, у Захара не было. В этом гребаном подземелье что угодно может послышаться. А может, это просто крыса? Живут крысы в холоде и запустении или нет? А хрен его знает. Но какой-то мелкий падальщик с поверхности спуститься мог легко. Во всяком случае, так хотелось думать.

— Хрень какая-то…

Захар настороженно двинулся в ту сторону, где ему послышался шум. Глухая стена. Точно почудилось. Надо отсюда выбираться скорее. А то вообще крыша съедет. Впрочем, есть от чего.

Когда он проходил мимо выхода на лестницу, под ногами что-то бряцнуло. Посветив под ноги, Захар разглядел саперную лопатку, покрытую темными пятнами крови. Широкая. И острая. Раньше была.

— Дьявольщина.

Он сплюнул на пол и удобнее взялся за рукоять обреза.

Где в армейском убежище могут храниться важные документы? В сейфе. В кабинете того, кто тут был за главного. Мелькнувшую мысль о том, что, если документы в закрытом сейфе, хрен он их достанет, Захар отогнал. Проблемы надо решать по мере их поступления. Сначала нужно найти кабинет этот.

Он шел по коридору медленно, стараясь не издавать лишних звуков, непроизвольно пригибаясь. Хотя и сам понимал, что это глупо. Если здесь действительно кто-то есть — его уже услышали. А если нет — что скорее всего, — тогда это и подавно не имеет смысла. Но поделать с собой он не мог ничего. Подумав, лесник признался самому себе, что ему страшно. Реально страшно. Так, как не было даже там, на кладбище, где при свете луны он вбивал жуткую человекоподобную тварь надгробием в мерзлую землю. Страшно до липкого пота по телу, до мелкой дрожи в руках. Но теперь достать документы ему хотелось не только из-за того, что ему, возможно, вернут его добро. Теперь это стало делом принципа.

А еще Захар знал: стоит ему повернуть назад, как страх превратится в захлестывающую панику. Как в детстве, когда, напугав друг друга страшилками у костра, идешь домой в одиночестве. Когда страх заставляет кинуться бежать, а подхлестываемый паникой мозг превращает легкий ветер, колышущий ветви деревьев, в шум крыльев планирующей гарпии. А это место и без того было настолько пропитано страхом, что, казалось, еще немного эманаций — и он обретет форму. И потому Захар не позволял себе ускорять шаг или поворачивать назад. Он шел по коридору, до боли в челюстях стиснув зубы, выставив перед собой ствол обреза, и концентрировался на мерном жужжании динамки фонарика, чтобы окончательно не сорваться в липкую бездну безумия.