— … точно так же! В защите против сильного противника долго не протянуть, и Грецкий сразу пошёл в атаку. Среди вас много жаловней, и вы видите, что он надорвал предел, но меня остановил, — Платон Игнатьевич качнул головой, — Пусть даже ценой собственной жизни. И будь это настоящий меч, большой вопрос, выжил бы я.

Воевода прошёлся по ристалищу, глядя на отроков, сидящих вокруг:

— Не играйте с врагом в выносливость! Ваши силы понадобятся для следующего врага! — воевода махал мечом в такт словам, — Вас учат оружному бою, а не чтобы вы мастерством мерялись! Забудьте потешные весенние поединки!

Платон Игнатьевич рубанул со свистом воздух, наметил защитное движение, и снова рубанул.

— Вы отбиваете вражеский меч не для того, чтобы затем отбивать следующий удар, а для того, чтобы ударить самим! Ясно⁈

— Да!

— Ни хрена вам не ясно! Понятно⁈

— Да… да… да… — послышалось нестройное от зрителей. Отроки начали подниматься, понимая, что сейчас им придётся заниматься ещё усерднее. Барон Демиденко был зол на воеводу, а воевода на отроков. Обычный круговорот злости в обществе. Платону Игнатьевичу приходилось вымещать злость хоть на ком-то, вот и гонял отроков, заодно готовя к опасному походу.

— Платон Игнатьевич, вы позволите и мне сегодня позаниматься? — княжна встала, — Всё равно я не усну…

Воевода, вздохнув, пробурчал:

— Барон этого не любит, но он и так с меня семь шкур снимет за сегодняшнее. Так что потеря небольшая, занимайся, Дарья… — а потом махнул мне головой, чтобы мы отошли в сторону.

Встав под тень гридницы, к стене без окна, воевода хмуро спросил:

— Ты знал, что барон прискачет?

Я лишь молча махнул головой. Да, мол, знал.

— Значит, ты верно рассчитал, что он задумал. Правда, теперь он ещё больше разозлится, так что тут палка о двух концах, — Платон Игнатьевич поморщился, — Но не такой уж ты и кретин, Грецкий, как я думал раньше.

— Ну спасибо…

— Не серчай на меня и мою твердолобость. Но ты тоже пойми! Я ж растерян был, мне княжну надо было спасти, — глухо проворчал Платон Игнатьевич, — Я и к ведьме-то в отчаянии прислушался, потому что знал — время уходит, а сам я ничего сделать не могу. Я чутью своему всегда доверяю, но ведьма, знаешь, мне что сказала?

— Что?

— Доверь, говорит, княжну тому, кому ни в жизни бы не доверил! Говорю, хоть знак какой дай… А она мне — сам поймёшь.

— Да уж.

— Ты понимаешь, что это означает для воина? Да ещё этот барон со своей гордостью… Скажи ему, что княжне опасность угрожает, он спросит: «А дружина на что⁈»

Тут воевода опомнился, поняв, что слишком разоткровенничался. Негоже это, воину, а тем более сотнику, так оправдываться.