Копаня тоже взял мою «подсоблю» и стал принюхиваться. Он вдруг смутился, и его тревожный взгляд скользнул по мне.

Что⁈ Да что они там увидели?

В полном молчании каждый из гномов разглядывал и щупал мой камушек. А я поймал себя на мысли, что меня это злит. Будто муж, у которого на глазах тискают его жену, а он ничего не может сделать… Меня это не просто злило, а буквально ярило, словно какая-то часть камушка звала на помощь.

— Признаюсь, это не то, что я думал узреть, — проговорил царь, — Копаня Тяженич, брат, ты знал, что иолит посланника изменился?

— Лишь частично, — тот склонился, снова сжимая мой камень в ладони, — Но последние изменения прошли уже мимо меня.

— Обычно сила иолита деградирует, если он попадает к верхушникам, — царь задумчиво потёр бороду, — Теперь ты видишь, мастер Зот? Брось камень в озеро души, и увидишь круги на воде. Но нет ли опасности, что теперь озеро бросит камень в тебя?

— Я остаюсь при своём мнении, ваша твёрдость, даже если это чревато новым наказанием, — монах, упрямо поджав губы, склонился.

Они говорили замысловатыми фразами, но явно понимали друг друга. Я вспомнил, что мастера Зота уже наказали за свою самодеятельность — «нельзя передавать иолит верхушникам». И, видимо, с моим камнем теперь что-то такое, что их всех немного напугало.

А мне и самому было страшновато… Потому что я понимал, что нахожусь невероятно глубоко под землёй, и что я по уши погряз в гномьих законах. И ведь как они скажут, так и будет, и никто, совсем никто мне не поможе!

Кроме меня… Если я не попытаюсь что-то изменить! Надоело себя чувствовать безвольной зверушкой.

Они ещё шептались о том, что именно чувствуют в моём камне, но тут я открыл рот. Я и сам не ожидал, что осмелюсь, но, как говорят, под лежачий камень вода не течёт.

— Ваше простёртое подземство, разрешите говорить, — сказал я.

Гномы ошеломлённо замолчали, а брови Подгора Гномьяныча подлетели. Взгляд был такой, будто он уставился на вагонетку, которая вдруг заговорила.

— О чём же ты хочешь говорить, сын орка и эльфийки?

Мой взгляд не отрывался от синего камушка в руках Копани.

— Я требую вернуть мне… мой иолит, — глухо просипел я, едва выдавливая слова, — Потому что он… мой!

Снова повисла тишина. На лице гномьего царя мелькала целая гамма чувств, от оскорблённого достоинства до восхищения. Копаня Тяженич так вообще прирос к земле, и я видел, как крепко он сжимает мой камушек в своих руках.

Ох, Велена, как же мне тебя не хватает… Твоей мудрости. Твоей наглости. Твоих насмешек!

— Признаюсь, полукровка, — нарочито спокойно сказал царь, — Ещё ни одному гному не приходилось слышать от верхушника, что «подсобля» принадлежит ему! И эти слова звучат не где-нибудь, а в моих чертогах!