Единственное, что сдерживало Ржевского — субординация. Спорить с командиром, да еще и при даме, было верхом нарушения любых приличий.

Остальные гусары тоже молчали. Хотя гневные речи Чаадаева им явно не пришлись по душе.

А вот я…я не был связан условностями. Я вообще устал от его нравоучений, если честно. Задолбал слегка меня этот нудный, завистливый тип.

— Поручик, — начал я, лениво отрезая кусок пирога. При этом как раз на пирог и смотрел.— Если вы так печетесь о чести мундира, то мы дрались на смерть! Или честь полка нужно защищать только в пределах плаца строго по расписанию? А! Да! Еще такой вопрос… Именно вы отправили нас проверять склады… Интересно, да? Может, это было неспроста?

Естественно, на самом деле я так не считал. Чаадаев та еще дрянь, но он вряд ли стал бы мараться в махинациях интенданта и поляков. Мне просто хотелось ткнуть поручика посильнее, побольнее. Ну что сказать… У меня получилось.

Чаадаев побагровел, потом пошел белыми пятнами, потом снова сделался весь малинового цвета. Даже уши и шея. Он открыт рот, несколько раз хапнул воздуха, чуть не подавились им, а потом, наконец, выдал:

— Ты… ты, зарвавшийся мальчишка, будешь меня учить⁈ Будешь обвинять в непорядочности⁈

— Я не учу и не обвиняю. Всего лишь констатирую факт. По-моему, вполне логичные вопросы. — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Пока вы спали в теплой постели, мы рисковали своими жизнями, выполняя долг перед отечеством. Да, не по уставу. Но по совести. А ваш устав, поручик, хорош только для парадов.

— Да я тебя под трибунал отдам! — вызверился Чаадаев еще больше. Мне в какой-то момент показалось, его сейчас от злости хватит самый настоящий инсульт.

— Попробуйте, — усмехнулся я. — Будет очень интересно посмотреть, как вы объясните трибуналу, почему отправили нас охранять склад, и это привело ко всем этим событиям.

Наша перепалка достигла пика.Чаадаев был готов взорваться. Боюсь, еще пару слов — и мы натурально устроили бы драку. Не знаю, как поручик, а я, к примеру, был близок к этому. Именно в этот момент со своего места поднялась Антонина Мирофановна.

— Поручик, — ее голос звучал ровно, но в нем была сталь. — Вы находитесь в моем доме. Вы оскорбляете моих гостей. Я вас прошу либо сменить тон и присоединиться к нашему ужину, либо покинуть пределы дома. Немедленно!

Ее вмешательство оказалось подобно ушату ледяной воды. Чаадаев опешил и даже, наверное, растерялся. Он, аристократ и педант, не мог хамить уважаемой вдове и хозяйке дома. Это было ниже его достоинства, он оказался в ловушке.