В наступившей гробовой тишине, нарушаемой лишь фырканьем сотен коней, Алексин спокойно подъехал ко мне. Он остановил коня, по-деловому отдал честь и с невозмутимым видом произнес:

— Простите, поручик, задержался. Пока коня накормил, пока доехали…

Алексин закончил свою фразу и с невозмутимым видом отъехал в сторону. Ржевский, мой друг и секундант направился в центр поляны. Он выпрямился и его голос, громкий и звенящий, как сталь, разнесся по всей балке.

— Панове шляхтичи! — начал он, чеканя каждое слово. — Вы изволили счесть, что можете безнаказанно оскорблять гусар и вызвать на смертный бой офицера лейб-гвардии Его Императорского Величества! Вы ошиблись. Оскорбление, нанесенное нашему поручику, — это оскорбление чести каждого мундира, что вы здесь видите! Оскорбление всего полка! И мы пришли требовать сатисфакции!

Он не договорил. Один из молодых гусар, не в силах сдерживать ярость, выхватил перчатку и швырнул её в сторону опешившего Казимира.

— Я вызываю вас, пан! За подлость!

Это стало сигналом. Словно прорвало плотину.

Начался невообразимый хаос. Гусары ринулись вперед, каждый выкрикивая свой вызов, швыряя перчатки в сторону оцепеневших поляков. Это была буря, шквал, лавина оскорбленной чести.

— И я! За бесчестный сговор!

— Я вызываю тебя, трус!

— И тебя, и тебя! Всех!

На каждого из тридцати шляхтичей — и на дуэлянтов, и на зрителей — обрушился град вызовов. Вскоре у их ног лежала гора из сотен перчаток. Поляки, еще минуту назад чувствовавшие себя хозяевами положения, попятились. Их лица выражали смесь ужаса и негодования.

— Стойте! — закричал кто-то из них, отступая. — Это нарушение! Вы нарушаете дуэльный кодекс!

— Это бесчестно! Так не поступают благородные дворяне! — вторил ему другой, панически оглядываясь на море алых мундиров.

Теперь настала наша очередь смеяться. Из рядов гусар медленно выехал Орлов. Он остановил коня прямо перед сбившимися в кучу поляками и смерил их долгим, язвительным взглядом. На его губах играла ледяная усмешка.

— Что такое, панове? — протянул он с издевательской вежливостью. — Где же была ваша честь, когда вы вшестером вызывали одного? Когда посмели оскорбить весь гвардейский полк?

Слова Орлова повисли в воздухе, как приговор. Поляки, бледные и растерянные, окончательно поняли, что правила игры изменились, и кодекс чести, на который они так рассчитывали, превратился в пыль.

Им не дали времени на раздумья.

— За честь полка, братцы! — взревел Ржевский, и это стало боевым кличем.

Гусары не ждали команды. Они ринулись вперед, как стая голодных волков. Это не было похоже на дуэль. Это было похоже на пир, где каждый выбирал себе блюдо по вкусу. Началось тотальное, веселое и беспощадное избиение. Поединки шли за поединком, не прикращаясь.