Поляков было не шесть, а целая толпа, человек тридцать. Они вели себя не как участники дуэли, а как зрители на ярмарочном представлении. На траве, в стороне от места поединка, были разложены скатерти. Слуги суетились, расставляя бутылки с вином и корзины с закусками — настоящий пикник.

Поляки громко смеялись, отпуская издевательские шутки в нашу сторону, которые эхом разносились по балке. Они были настолько уверены в исходе, что пришли насладиться зрелищем моей смерти.

— Смотрите, прибыли! Не проспал свою казнь!

— Эй, Бестужев, ты завещание написал? Могу одолжить перо!

— Угощайтесь, господа! После первого же поединка вашему поручику понадобится подкрепиться… на том свете!

Ржевский спешился, его лицо превратилось в каменную маску. Он, как мой секундант, направился к группе поляков. Я видел, как он подошел к высокомерному шляхтичу, очевидно, секунданту первого дуэлянта, и, согласно дуэльному кодексу, ровным голосом предложил примирение.

В ответ раздался взрыв хохота.

— Примирение? — издевательски протянул поляк, смахивая с рукава несуществующую пылинку. — С этим… убийцей? Ваш поручик оскорбил честь шести благородных панов! Единственное примирение, которое его ждет, — это холодная сталь. Можете начинать, если готовы. Мы уже заждались представления.

Ржевский вернулся на нашу позицию, его лицо было мрачным.

— Они жаждут крови, граф. Примирение им не нужно.

— Так и думал, — спокойно ответил я, снимая плащ и отдавая его Марцевичу.

Затем шагнул вперед, на импровизированную дуэльную площадку. Мой противник, коренастый брюнет с тяжелой челюстью, уже ждал меня, поигрывая саблей. В его глазах горела тупая, бычья ярость. Он был уверен в своей силе.

Мы скрестили клинки.

Поединок начался без промедления. Поляк ринулся в яростную, сокрушительную атаку. Его сабля свистела в воздухе, нанося тяжелые, рубящие удары, рассчитанные на то, чтобы пробить любую защиту грубой силой. Он дрался как мясник, вкладывая в каждое движение всю свою мощь.

Но я был собран. Абсолютно. Я не пытался отвечать силой на силу. Моё тело, повинуясь инстинктам, которые я до сих пор не до конца понимал, двигалось легко и экономно. Я не блокировал его удары — я уклонялся от них, отводил их легкими, почти ленивыми движениями кисти. Его клинок снова и снова со звоном уходил в пустоту, а сам он тратил силы, все больше распаляясь от собственной беспомощности.

Он ревел от злости, бросаясь вперед, а я отступал, парировал, кружил вокруг него, как волк вокруг неуклюжего медведя. Я видел, как на его лбу выступил пот, как сбилось его дыхание. Он был на грани. И тогда я атаковал.