Even to name is to destroy[361] .
Ополченцы медленно продвигаются вперёд, осторожно спускаются по ступеням мола по двое, потом взбираются по верёвочной лестнице, когда шлюпка переправит их через двадцать метров от мола до корабля. Всё идёт медленно и осторожно: вниз по лестнице, заполнить шлюпку, грести, взобраться на палубу. Каждый и каждая со своим ружьём. Это длится. После того, как всё продлилось уже достаточно долго, после того, как на борту тесно сгрудились мужчины и женщины, каждый занял своё место – и все места были заняты, сидели даже на стволах торпедных орудий, перекрикиваясь и переговариваясь, кишели как муравьи – тогда на корабле наконец решили поднять якорь.
Однако стоп, не так быстро. Труба трубит построение. Никого не осталось на суше? Никто не откликается, никто не подаёт знака или ответа. Осторожнее всего быть осторожным. Труба трубит второй раз. Никто и ничего, но лучше предусмотреть, чем доделывать. В третий раз трубит труба. Снова никакого отзыва ни от кого. Поскольку теперь все и всё уже должно быть на борту, commandante отдаёт приказ поднять якорь. С грохотом и дребезгом включились машины. Якорь поднялся: несколько ударов в судовой колокол. Заработали корабельные винты. Медленно, как медленным было всё, большая чёрно-железная масса, полная людей, отплывает. Начинается рейс. И тут: вдруг крики: два, нет, три ополченца стоят на молу, жестикулируя, крича. Что такое? Раньше у них не было охоты подняться на борт. Корабельные винты остановились. Неспешно спускается на воду шлюпка. Гребёт к молу. Трое садятся в неё. Назад к кораблю. Видно, как они монотонно взбираются по верёвочной лестнице. Теперь всё в порядке. Человек ведь не животное какое-нибудь, чтобы слушаться приказа.
Толпа людей полностью занята собой. Настолько занята собой, что пусть хоть сам чёрт входит в порт. Никто и не взглянул бы на него.
Один американский крейсер бросил якорь напротив Таламанки. Выкрашенный в светло-серый цвет, издали он выглядит как игрушка. Никто не видел, как он пришёл. Никто не слышал его сигналы. Никто не заметил, что на воду был спущен красивый, маленький, выкрашенный в белый цвет катер. Как раз в это мгновение он обогнул сторожевой дозор внешнего мола. Быстро приблизился к лестнице, на которой лишь несколько минут назад трое intransigente[362] разыгрывали свой маленький спектакль. Чудесно точной дугой маленький катер причалил к берегу, двое матросов в ослепительно белом накинули канат на причальную сваю, мотор затих, вода вокруг винта перестала бурлить. Канат натянули, подвели катер к краю лестницы. Двое матросов пружинисто спрыгнули на берег, ловко обмотали канат: катер затих. Больше полудюжины молодцов, сияющих, безукоризненно чистых, таких же вымытых, таких же опрятных, как их судно, обернулись, посмотрели действо отплытия эсминца. Красивые, рослые, здоровые парни. На их лицах выражалось огромное презрение к тому виду, который являл собой революционный испанский корабль.