Вертолёт пошёл на снижение. Бетонный пятачок посадочной площадки располагался перед зданием. Из соображений безопасности к самой медиабашне подлёт был запрещён.

Шасси коснулись бетона. Я первым отстегнул ремень и поднялся. Гаврила вскочил следом, порывисто, словно на пружинах. Дверь распахнулась, и в кабину ворвался шум города — гудки машин, гул вентиляторов, отдалённые голоса.

Молодой парень выскочил первым, озираясь по сторонам с тем же напряжённым выражением, что и в Алтынкале перед боем. У края площадки толпились журналисты и фоторепортёры — человек пятнадцать с магофонами и записывающими артефактами. Вспышки начали срабатывать ещё до того, как я появился в дверях.

Резкая вспышка совпала с хлопком закрывающейся дверцы какой-то машины неподалёку. Гаврила среагировал мгновенно. Пистолет выскочил из кобуры быстрее, чем я успел моргнуть.

— Ложись! — заорал он, направляя ствол в сторону журналистов.

Те шарахнулись назад, кто-то выронил магофон. Евсей, Михаил и Ярослав тоже выхватили оружие, занимая боевые позиции. Только их стволы смотрели в разные стороны — они искали источник угрозы, которую обозначил Гаврила.

Я двинулся быстро, но спокойно. Левой рукой перехватил запястье Гаврилы, направляя ствол вверх. Правую положил ему на плечо, слегка сжав.

— Солдат, ты дома, — произнёс тихо, но твёрдо, так, чтобы слышал только он. — Это Смоленск, не Каганат.

Гаврила вздрогнул. Взгляд прояснился, будто он только сейчас увидел, где находится. Пистолет в его руке мелко задрожал.

— Я… я принял вспышку за… — он осёкся, сглотнул. — За блик снайперского прицела. Простите, воевода.

— Сдай оружие Евсею, — приказал я, отпуская его руку. — Как только зайдём внутрь.

Гаврила кивнул, медленно убирая пистолет в кобуру. Лицо покрылось нездоровой бледностью, на лбу снова выступил пот. Он виновато дёрнул головой, словно мысленно отчитывая себя за срыв.

— Евсей, — я повернулся к старшему из спецназовцев. — Приглядывай за ним.

— Понял, воевода.

Журналисты постепенно приходили в себя, но держались на почтительном расстоянии. Кто-то уже строчил в блокноте — завтра в газетах напишут про агрессивную охрану Маркграфа Угрюмского. Что ж, пусть пишут. Лучше пусть боятся, чем испытывают на прочность.

Я знал, что происходит с Гаврилой. В прошлой жизни, я неоднократное наблюдал, как многие мои воины проходили через это. После особенно жестоких битв, после месяцев в походах, после потери боевых товарищей что-то ломалось в человеке. Варяги называли это по-разному — «боевая усталость», «ужасы после боя», «военная меланхолия», «одержимость видениями».