Я думал о диверсантах в подвале — профессионалах, которые должны были убить людей, ставших мне близкими. Германна, который мог погибнуть в том самом зале, где сегодня первым встал в мою поддержку. Стремянникова, без чьих финансовых талантов княжество развалилось бы за месяц. Моих друзей и близких.

Я думал о Мироне — шестилетнем мальчике с голубыми глазами, который сейчас где-то далеко от дома, напуганный, не понимающий, почему чужие люди забрали его от няни и почему вокруг нет никого из родных. Ребёнок, которого превратили в разменную монету.

Тихие шаги за спиной. Я не обернулся — знал эту походку, лёгкую и уверенную, как у кошки. Ярослава подошла сзади, обняла меня, положив подбородок мне на плечо. От её волос пахло чем-то цветочным — непривычно и очень приятно.

Я накрыл её руки своими, прижимая к груди. Ладони у неё были тёплые, с мозолями от рукояти меча — руки воина, а не придворной дамы. И именно это мне нравилось. Никакой фальши, никакого притворства.

— Ты в порядке? — спросила она негромко.

Я не сразу ответил. Правда требовала времени, чтобы сложиться в слова.

— Терехов попытался убить Василису, — произнёс я наконец. — В моей академии. На моей земле. Девушку, которую я называю сестрой.

Ярослава молчала. Ждала, не перебивая, не пытаясь утешить пустыми словами.

— Он попытался взорвать людей, которые мне доверились. Всех, кто строил это княжество вместе со мной.

Я повернулся к ней, не выпуская её рук из своих. В полумраке комнаты её серо-голубые глаза казались почти чёрными, но я видел в них понимание. Она сама потеряла отца из-за предательства, сама годами жила с ядом мести в крови. Если кто и мог понять, что я чувствовал — то только она.

— Видят боги, — сказал я тихо, — я не хотел этой войны. Голицын предлагал ударить по Мурому ещё месяц назад, но я отказался. Не было достаточных оснований.

Я замолчал, глядя в окно. Где-то внизу перекликались часовые, и их голоса звучали буднично, почти мирно — словно ничего не случилось, словно мир не перевернулся за один день.

— Теперь — есть, — продолжил я. — Терехов сам дал мне всё: повод, право, союзника. И я использую каждый из этих подарков.

Ярослава подняла руку и коснулась моей щеки — жест простой, но от него что-то сжалось в груди.

— Ты победишь, — прошептала она.

Это прозвучало не как вопрос и не как надежда. Констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой она сказала бы «солнце взойдёт утром» или «зима сменится весной». Ярослава видела меня в бою, видела, как я веду людей, как принимаю решения. Она знала, на что я способен.