Улыбнувшись, я понял, что в этой улыбке нет ни капли веселья. Враг клюнул на приманку.

* * *

Паника пожрала город в считанные минуты.

Ментальное давление вернулось не сразу, не хлёстким ударом, а медленно, как вода, просачивающаяся в трюм: сначала лёгкая тревога, потом нарастающая тоска, потом безнадёжность, проникавшая в каждую мысль и превращавшая каждый страх в убеждение. Глашатаи, чьи раздутые черепа пульсировали в подземных этажах кратера, транслировали волю хозяина ровно и непрерывно, и без Маяка у города не было ничего, чем заслониться. Слухи расползались быстрее тумана — в юго-восточном квартале, где днём ранее из земли поднялись мертвецы, кто-то пустил первый: «Портальную станцию бросили, инженеры сбежали». Кто придумал эту чушь и зачем, никто не знал, но фраза разлетелась по этажам, дворам и подвалам, обрастая подробностями на каждом повороте. Через пять минут она звучала уже так: «Порталы не починят, потому что их сломали нарочно». Через четверть часа: «Армия покинула город. Платонов сбежал. Хранительница прячется». Каждая версия была хуже предыдущей, и каждая звучала убедительнее, потому что ментальное давление превращало любое сомнение в уверенность, а любой страх — в панику.

С продуктовых складов началось мародёрство — группа из двух десятков мужчин, вооружённых кто ломом, кто топором, кто охотничьей винтовкой, высадила ворота распределительного склада в северном секторе за несколько минут до того, как патруль гарнизона добрался до места, и, когда солдаты прибыли, толпа уже выносила ящики с консервами и мешки с мукой, игнорируя тот факт, что продукты испортятся вне защищённых от некротической энергии помещений. Толпа была животным, а потому не умела думать даже на шаг вперёд. Да и в принципе думать не умела…

Давка у ворот стоила двоим сломанных рёбер, а одной женщине — вывернутой из сустава руки. Предупредительной очередью в воздух патруль отогнал мародёров, и толпа рассыпалась, утащив с собой столько, сколько смогла унести.

Прохор это предвидел. Перед выходом он перевёл военную и гражданскую полицию на усиленный режим патрулирования, объявив чрезвычайное положение: удвоенные наряды на перекрёстках, мобильные группы быстрого реагирования, круглосуточные посты у складов, аптек и арсеналов. Полиция старалась и, увы, не справлялась — на четверть миллиона перепуганных людей, лишённых ментальной защиты и запертых в промерзающем городе, не хватило бы и десятикратного состава.

В другом конце города «комитеты самообороны» формировались в каждом квартале — группы мужчин, иногда с женщинами, вооружённые чем попало, занимали перекрёстки и подъезды, объявляя себя защитниками соседей. В южном секторе один из таких комитетов потребовал доступ к аптеке, и когда фельдшер отказал, его избили и забрали ключи, а двенадцатью минутами позже другой комитет попытался прорваться к арсеналу гарнизона, и пара часовых, выпустила очередь в мостовую перед толпой. Трое получили ранения от рикошетов, толпа отхлынула, воя и проклиная, а часовые, побелев, поминали про себя крепким словом всю родню офицера, поставившего их на этот пост.