На рубеже стояли встречающие.

Их было сотни полторы и они тут стояли с утра. Вперёд выехал молодой человек примерно моих лет, может, чуть старше. Сухой, длинный, на хорошем гнедом, в кольчуге и при сабле, несмотря на жару.

— Государь Иван Васильевич, — сказал он. — Князь Борис Александрович шлёт тебе здоровья и радуется твоему приезду. Велено встретить и проводить.

— Благодарствую. Как звать тебя?

— Даниил Дмитриевич, князь Холмский.

Я никак не отреагировал, хотя в груди екнуло.

Даниил Дмитриевич Холмский. Тверской Рюрикович, пока на тверской службе. Лет через пять уедет в Москву. Это будет один из тех отъездов, за которые потом берут поручные записи и клятвы. А затем Шелонь, Угра, Казань. Много всего славного запишет он на свой счёт. ой много.

Лучший полевой воевода моего царствования стоял передо мной на гнедом коне и ждал, что я скажу.

— Веди, князь, — сказал я.

Дальше шла тверская земля, и я всю её смотрел.

Отец сказал: сам посмотри, как там у них и что, мне доскажешь. Я и смотрел, и то, что видел, мне не нравилось.

Поле было то же самое. Рожь та же, суслоны те же, бабы жали так же согнувшись. Разница была в другом.

Пустошей за полдня я насчитал две.

У нас за такой же кусок дороги их было восемь.

Дворов в деревнях чаще стояло по три и по четыре. Мужики от дороги отходили, шапки снимали, но не падали и в спину смотрели с любопытством. Скота на выгонах было больше. Церкви стояли новые, не подновлённые, а новые, срубленные лет десять назад.

Объяснялось это просто, и объяснение я знал с института.

Москва двадцать пять лет резалась сама с собой. Галич, Углич, Вологда, Кострома. Две слепоты, три переворота. Пожар сорок пятого, Мазовша под стенами в пятьдесят первом. Ордынский выкуп за отца, который собирали со всей земли. Всё это прошло по московским дворам, и следы этого я хорошо видел.

А Тверь эти двадцать пять лет совсем не воевала на своей земле. Борис Александрович играл со всеми: с Витовтом, с Шемякой, с отцом, с Казимиром, и умудрился ни разу не попасть под то, во что играл. Он не выиграл войну. Он в ней не участвовал и всё это время строил.

Через двадцать восемь лет его сын Михаил проиграет всё разом. Тверь возьмут он сам убежит в Литву, и великое княжение Тверское кончится.

Я ехал по земле человека, чья династия в итоге проиграет всё, и считал его дворы.

* * *

Вечером того же дня князь Холмский отправил в Тверь гонца. Перед тем он поговорил с боярином Шетневым, который встречал вместе с ним.

— Что писать-то князю? — спросил Шетнев.

— Пиши: едет весел, здоров, обиды не показал.