Дешевле что-то сделать со степью, чем обойти её. Поэтому сначала посчитаем, что она берёт сейчас по трем статьям.

Серебро. Выход в Орду идёт тысячами рублей в год. В духовной, которую отец напишет через пять лет, будет стоять семь тысяч со всех уделов. Это вычет из привозного серебра.

Люди. Полон уводит каждый набег, тысячи и тысячи. Уводят молодых и здоровых, то есть ровно тех, кто держит соху. Двор без работника через три года становится тем, что я сегодня разгребал руками у дороги.

И время. Эта статья дороже всех и заметна меньше всех. Каждое лето, от большой воды до заморозков, служилые люди стоят на Оке. Не воюют, а стоят. Вся конница страны, полгода, каждый год, без единого сражения. Это армия, вынутая из хозяйства навсегда, потому что она никогда не бывает вынута наполовину.

Если степь просто затихнет и не даст мне ничего, эти три статьи вернутся в оборот. Одного этого хватит на весь северо-восток.

А что она даёт, если с ней замириться по-настоящему?

Коней. Прежде всего коней, и это главное. Степной конный торг гонит наверх десятки тысяч голов в год, а я собираюсь сажать на коня тысячу стрелков, а потом не одну.

Скот, кожу, воск.

И покупателя. Второго покупателя на мех, вот что важно. Если весь северный товар идёт только на запад, через Новгород на Ганзу, то Новгород держит меня за горло. Он мне и соперник в промысле, и единственный купец. А южная дорога выводит к Кафе, к генуэзцам, и дальше на восток и на запад. Кафа будет генуэзской ещё восемнадцать лет, потом станет турецкой, но торг от этого никуда не денется.

Хлеба степь даст не скоро. Сначала защита, потом пахарь, и лет двадцать до первого настоящего избытка. Так что это не «сперва степь, потом Пермь». Это две работы разом, с разным сроком созревания, и обе надо начинать в этом году.

Я перевернулся на другой бок.

За полотном шатра ходил часовой и негромко переговаривался с кем-то у огня. Пахло дымом и жнивьём. Где-то далеко, в селе, брехала собака. Заснул я под утро.

Второй день прошёл быстро, потому что смотреть было уже некуда: то же поле, те же суслоны, те же спины.

К вечеру ужинали хлебом и водой, как и полагалось в среду, и это оказалось хуже, чем звучало.

Рубеж прошли на третий день, к полудню, не доезжая Клина.

Все вдруг стали серьёзные. Клин принадлежит Твери. Московская земля кончается раньше, вёрст за пятнадцать. Мы въезжали в другое государство.

Тверь стоит отдельным великим княжением. По договорным грамотам московский государь тверскому не старший брат, а просто брат. Ехал я к тестю, зять к тестю, младший к старшему. По здешним понятиям всё чисто и всем понятно.