— Сударь! У вас светлая голова — и в прямом, и в метафорическом смысле! — выдохнул семинарист, мгновенно загоревшийся энтузиазмом.

Я польщено улыбнулся и толкнул входную дверь особняка Кантовых. Она опять оказалась незапертой, что дало нам с Лукой возможность беспрепятственно войти внутрь. И мы тут же услышали громкие голоса, доносящиеся из коридора справа.

— Кажется, Всеволод и Анатолий Юльевич ссорятся, — узнал я голоса.

— Что опять стряслось-то? — устало вздохнул семинарист и быстро двинулся по истёртой ковровой дорожке. Она привела нас к толстой двери, за которой скрывалась кухня с обложенным гранитом очагом и внушительных размеров крепким столом. Последний служил плацдармом для примусов и корзины с фруктами. Правда, часть этих фруктов нынче валялась на полу, подле разбитого вдребезги стула. А одна из висящих на стене сковородок оказалась в трясущихся руках Анатолия Юльевича, чьё лицо сравнялось цветом с переспелым помидором, а на шее едва не рвались вздувшиеся вены.

Старший Кантов с совершенно диким взором орал на Всеволода, заслонившего своей мускулистой фигурой небольшую дверцу:

— …Отойди! Христом-богом, прошу! Отойди! Мне нужно выпить!

— Ого, — изумлённо протянул я с порога. — Вот это я понимаю тяга к спиртному…

— Отец! Ты же дал слово! — возмущённо выпалил семинарист.

Анатолий Юльевич резко обернулся, уставился на сына огненным взором, а затем его лицо вдруг сморщилось в страдальческой гримасе. Он швырнул на пол зазвеневшую сковороду, плюхнулся на задницу, обхватил голову руками и стал причитать:

— Сынок, ты не понимаешь, сынок, она у них… Акулина у них! Я плохой отец. Это я во всём виноват. Только я… прости меня, Лука, прости за всё. Смерть твоей матери, моей любимой жены, стала для меня большим ударом. Вместе с ней будто бы умерла часть меня. Без неё всё потеряло смысл. И если бы не ты с сестрой, то я бы наложил на себя руки.

— Даже не смей думать об этом! — протараторил семинарист, кинулся к отцу и рухнул около него на колени. — Папенька, скажи, что произошло? У кого Акулина?

— Пусть лучше Всеволод всё поведает, — прошептал мужчина и закрыл лицо ладонями. Его плечи мелко затряслись, однако характерных для плача звуков не было.

— Буквально только что телефонировал Петров, — мрачно начал Астафьев и уселся на уцелевший стул. — Он сказал, что Акулина у него.

— Как она у него оказалась? — подал я голос, слегка ошеломлённый промелькнувшей перед глазами картиной.

— Французик этот, её любовник, шевалье, будь он проклят, Мередок продал её Петровым, как услышал, что у нас с ними конфликт. Теперь Петров использует её в роли заложницы. Грозится убить Акулину, ежели мы не выполним его требования.