— Господи боже! — ахнул семинарист и отшатнулся, увидев длинноносую бабку с седыми волосами и затянутым бледно-голубым бельмом левым глазом.

— Везде вам бог мерещится, сударь, — укоризненно прошептал я, даже не вздрогнув при виде старухи, хотя та в пролившемся на неё лунном свете действительно выглядела так, что доведись мне быть охотником на чудовищ, то я непременно завалил бы её, спутав с какой-нибудь кикиморой. На её бледном морщинистом лице росли три лиловые бородавки, над верхней губой колосились седые завитки. Уши оттягивали блестящие тяжёлые медные серьги, а на плечах лежала побитая молью шаль, которая двумя крыльями свисала чуть ли не до колен, скрытых длинным цветастым платьем с десятком заплаток и грязных пятен.

Да и голос у бабки оказался под стать внешнему виду. Он был сиплым и вкрадчивым. Я как услышал его, так сразу понял, что она не закончит жизнь на высокой ноте.

— Один — белый, другой — рыжий. А где же чернявого потеряли?

— Не было никакого чернявого, — спокойно произнёс я, взяв на себя роль переговорщика. — Вдвоём мы в лесу заблудились и случайно наткнулись на ваш милый домик. Пустите нас переночевать? Мы вам заплатим. И обещаемся вести себя прилично.

Бабка широко осклабилась, продемонстрировав чёрные пеньки зубов, а потом насмешливо сказала:

— Ну, проходите, стало быть, гости дорогие. А ты, белобрысый, можешь зенки-то свои за стёклышками не прятать. Видала я таких, как ты на своём веку.

— Уважаемая, попрошу поуважительнее, — вступился за меня Лука. — Мой спутник — дворянин, а не какой-то мальчишка!

— Говорю как хочу. Мой дом. А не нравится… катитесь оба отседова! — гаркнула несносная старуха, уперев костлявые руки в бока.

— Нас всё устраивает, — заверил я её, успокаивающе сжал локоть семинариста и прошептал ему в ухо: — Нам всего-то несколько часов надо потерпеть её. Не будем же мы ночевать в лесу или выгонять из дома престарелую женщину? Тем более смирение — это добродетель, а вы, сударь, по каждому поводу гневаться начали. Вот, видимо, бог и послал вам испытание.

— Не похожа эта старушка на посланца божьего, скорее уж наоборот… — многозначительно недоговорил Лука, но в хату всё-таки вошёл, когда бабка посторонилась.

Внутри пахло травами, деревом и пыльными шкурами, которые разлеглись на утоптанном земляном полу. А от печи шло живое тепло. Сразу же захотелось залезть на неё и задёрнуть сальную занавеску, но старуха указала нам на отполированную множеством задов лавку и прохрипела:

— Жрать хотите?

— Попить бы чего, — произнёс я, не имея никакого желания есть еду, приготовленную узловатыми пальцами с цыпками и грязью под ногтями.