— Он-то решит, — мрачно протянул я, зная характер старшего Астафьева. — Ладно, будем надеяться, что Всеволод поступит правильно. А пока давайте укладываться, сударь.

Я затушил сердито зашипевшую свечу и выбрал себе одну из двух лавок, которые сходились уголком, собственно, в углу комнаты. Мы с Лукой легли друг к другу головами, дабы никто из нас не нюхал ноги. А то они сейчас пахли так, что небесам тошно было. А в хате и так хватало мешающих здоровому сну факторов. Храпела бабка, каркала ворона, да ещё и мыши где-то за печкой стали пищать так, словно у них там оргия началась. Благо полиция нравов в лице кота расшугала нарушителей. Полная тишина, конечно, не воцарилась, для этого коту ещё бабке нужно было бы горло перегрызть и вороне шею свернуть, однако я всё-таки сумел заснуть.

Утро же для меня наступило, когда за мутным окном едва-едва забрезжил серый рассвет.

— Вставайте, сони! — загрохотал в халупе голос Агафьи Никитичны. — Пора и честь знать! Идите уже отседова.

— Доброе утро, любезная, — хмуро произнёс я, принял сидячее положение и стал протирать сонные глаза.

— Сейчас, сейчас уйдём, — промычал Лука и прикрыл зевок ладонью, украшенной серыми грязевыми разводами.

— Идите. Делов у меня ещё куча, а вы мешаете, — проворчала старуха и стала растапливать печь, потухшую за ночь.

— Вот вам наша благодарность, — положил на стол серебряный рубль семинарист и вышел из хаты, пустив внутрь промозглый воздух.

Я зябко поёжился и сказал бабке:

— Ну, стало быть, спасибо за ваше доброе сердце. Не оставили ночевать в лесу.

— Иди-иди. Только спички подай.

Моя рука потянулась к коробочке, лежащей на подоконнике, а глаза заприметили красовавшийся рядом с ней вырезанный из дерева круглый амулет на простой бечёвке. На нём был выжжен набор славянских рун.

— Понравилась вещица? — заметила мой интерес Агафья Никитична. — Так бери. Дарю. Тебе он в самый раз подойдёт.

— Что значит «подойдёт»? — вопросительно изогнул я бровь и передал бабке спички. Амулет трогать не стал.

— А нет в тебе почтения ни к богу, ни к чёрту, потому и амулет этот тебе в самый раз будет, — криво усмехнулась бабка и снова отвернулась к печке.

— Спасибо, конечно, но я, пожалуй, пас. Всего доброго.

Развернулся, отворил дверь и тут меня догнал голос старухи:

— Обожди. На вот. В дороге пожуёте, а то, небось, оголодали.

— Благодарю, — взял я из её рук небольшой узелок. Потом, если что, выкину.

— А вот теперь ступай.

Я вышел из дома, махнул шмыгающему носом Луке и двинулся в сторону моста.

— Сударь, я тут поразмыслил, — начал семинарист, — не по-христиански это оставлять тело Ильи Макаровича.