— Алёш, ты выглядишь хуже моей бабушки, — поведала мне большая тень, внезапно оторвавшаяся от толстого ствола старого дерева, росшего возле лавки, — А я её, родимую, последний раз видел полгода назад. На похоронах.

— В гробу? — вяло уточнил я.

— Ага. Старушка долго мучилась перед тем, как отойти, но могла бы дать тебе фору по живости, — поведал мне Евгений Распутин, травмируя свободную часть лавки собственным весом. Великан сделал паузу, собираясь с мыслями, глянул на меня пару раз и огласил вердикт, — Возможно, даже сейчас. Если выкопать. Ты что, вагоны разгружал?

— Загружал, выгружал… — сделал я вялый жест рукой, выдыхая клуб дыма, — У меня сложности в жизни.

— Помощь нужна?

Я с новым интересом взглянул на нордическую челюсть руса, отчетливо видимую в быстро сгущающихся сумерках.

— Мне нужен новый дом, поверенный и… дирижабль, — выдал я. Подумал и уточнил, — Если твой, то надо перекрасить.

От такой вялой уверенной наглости рус выразительно замолчал. Очень выразительно.

— Хату не дам, — наконец твёрдо сказал он, — Одна она у меня. Японская к тому же. Чёто я сомневаюся, шо у тебя на такую червонцев нету. Небось хочешь английскую, каменную. С поверенным тоже не подсоблю, откуда ж мне знать-то местных? Мне довольствие из дому шлют. А дирижабль… коли б можно было б его перекрасить, нипочем бы не дал! А так бери. Только не перекрашивай. Никак нельзя. Матушка подарила.

— Да он у тебя белым с голубым под гжель раскрашен! — не выдержал я тяжести воспоминаний, — Как до сих пор не сбили, хотя б из чувства прекрасного — не знаю!

— И я не знаю, — покладисто покивал рус. Смиренно даже как-то. А потом неожиданно удивил, — Не правильно ты, Алёш, приоритеты расставляешь. Ты ж знатный боярин!

— Ну да, — растерянно согласился я, даже не думая ставить кого-либо в известность о смене собственного статуса. Об этом мы с Рейко условиться успели.

— Так не ищи кучу всего, а ищи того, кто тебе это найдет!

— Это кого?

— Кого-нибудь… — покрутил Евгений лапищей в воздухе, — …хитрозадого.

— Не знаю я таких, — открестился я от подобных связей.

— Знаешь.

— Кого?

— А Сент-Амора! — решительно отрубил рус лапищей.

Подобное заставило меня одновременно скривиться и удивиться. Жерар Сент-Амор зарекомендовал себя личностью пронырливой, пробивной и авантюрно-кобелеватой, что для его скромных лет было достаточно, дабы я к нему относился с настороженностью. Более того, прощелыга определенно знал куда больше, чем говорил, один раз даже нарисовавшись на пороге моего бывшего дома, хотя узнать, где именно я живу, было совсем не легко.