Я не смотрю на неё. Только на него. Внутри вдруг становится очень тихо. Шум в ушах стихает. Боль, которая должна была разорвать грудь, превращается в лёд. Чистый, прозрачный, невероятно прочный лёд.

— Я сниму тебе квартиру, — заявляет он уже спокойно, деловым тоном. Как будто обсуждает с клиентом условия сделки. — На окраине. Не элитную, но жить будет можно. От ребёнка не откажусь — буду помогать. Алименты и помощь. Но жить с тобой не могу. Только представлю, что из тебя начнёт выходить… — он брезгливо морщится. — Я не хотел этого ребёнка. Это твоё решение. Ты решила рожать — вот и разбирайся со всем сама! Развод оформлю быстро. Юля теперь будет жить со мной.

Он произносит это вслух. В нашей спальне. Глядя мне в глаза. Отчеканивая каждое слово. Пункты договора, от которых нельзя отступить.

«Квартира на окраине». «Разбирайся сама». «Юля будет жить со мной».

И тут происходит странное. Лёд внутри даёт трещину. Но не от боли. От чудовищной, вселенской ясности. Я вижу его настоящего. Не успешного риелтора, не мужа, не отца моего ребёнка. Вижу мелкого, трусливого, самовлюблённого ублюдка, испугавшегося ответственности и нашедшего игрушку попроще. Игрушку, которая не станет требовать, не будет меняться, напоминая ему о его ничтожности.

Я делаю шаг вперёд. Мой голос звучит незнакомо. Тихо. Ровно. Без единой дрожи.

— Хорошо, — выдаю вполне спокойно. — Забирай свою шлюху.

Он моргает, не понимая.

— Что?

— Я сказала: забирай свою шлюху, — повторяю, медленно, вдалбливая каждое слово. — И выметайся из моего поля зрения. Сейчас. Пока я не передумала и не вызвала полицию, чтобы выгнать вас голыми на улицу. У тебя пятнадцать минут. Убери своё дерьмо из дома.

Я говорю, глядя ему в глаза. И в них, наконец, появляется что-то, кроме раздражения. Он видит не плачущую, униженную «корову», а тигрицу готовую драться.

— Ты с ума сошла?! Это квартира моих родителей! — пытается он возражать, но в его голосе уже нет уверенности.— Тебя завтра отсюда вышвырнут приставы.

— Попробуй остаться и выяснить. Жилплощадь станет твоей, когда я, не спеша, соберу вещи и съеду, но не в съёмную, а в одну из квартир, которыми ты торгуешь. Посмотрю, что мне останется поле раздела имущества, — медленно поворачиваюсь, чтобы выйти. У меня нет сил на долгую сцену. Мне физически нехорошо. Но я держусь прямо, показываю на часы: — Пятнадцать минут пошли!

Выхожу, захлопываю за спиной дверь. Иду на кухню. Сажусь за стол.

Из спальни доносятся звуки: его шипящий шёпот, её всхлипы, шум ящиков. Я сижу и смотрю в стену. Внутри — пустота. Абсолютная. Но в этой пустоте нет боли. Есть… лёгкость. Странная, необъяснимая лёгкость.