Я получила чистый продукт. Себя. И того, кто разглядел в этом продукте уникальную, бесценную субстанцию.
Эпилог: Стабильная формула
Мой рабочий стол — это космос. Не в хаотическом смысле, а в упорядоченном, звёздном. На огромном мониторе мерцают трёхмерные модели молекул, выстраиваясь в сложные полимерные цепочки. Рядом — блокнот с моим почерком, быстрым, уверенным. И фотография в тонкой стальной рамке. На ней мы трое. Я, в белом лабораторном халате, надетом прямо поверх летнего платья. Алексей, в своей неизменной чёрной футболке, с Марком на плечах. Мальчик смеётся, вцепившись руками в его коротко стриженные волосы. Фон — не фотостудия, а наш балкон, заставленный ящиками с петуниями, которые Алексей упорно пытается вырастить каждый год. Снимок сделан прошлым летом. В нём нет идеальных улыбок и постановочных поз. В нём есть жизнь. Наша жизнь.
Прошло три года.
Не «прошло», словно прокатилось по мне катком. Оно выстроилось в чёткую, осмысленную линию. В график. В расписание. В формулу.
У нас две точки на карте. Две квартиры. Наша — здесь, в моём родном, но неузнаваемо похорошевшем городе. Просторная, в эко-стиле, с панорамными окнами, из которых виден не унылый двор-колодец, а молодой парк и сверкающая на солнце крыша нового научного корпуса, где я теперь руковожу небольшой, но перспективной лабораторией. И его — в Москве, около штаба. Служебное жильё, которое он называет «каморкой». Я была там всего раз, когда летала на конференцию. Чисто, минималистично, безлико. Как временное укрепление. Как будто он до сих пор готов в любой момент сняться с места.
Мы не живём вместе каждый день. Мы не варим каждый вечер общий ужин и не всегда смотрим телевизор на одном диване. И иногда, когда я вижу в парке «классические» жизни — мама, папа, коляска, — меня на секунду накрывает призрачное чувство: «А правильно ли?» Но оно тает быстрее, чем появляется. Потому что я знаю — наша формула работает. Без сбоев.
Когда он дома — а это почти каждые выходные и весь его законный отпуск — квартира наполняется другими звуками. Не тишиной моих расчётов и непрекращающихся разговоров Марка. Она наполняется низким гулким голосом, читающим вслух «Бородино», хотя сыну всего три. Звуком отжиманий от пола в шесть утра. Запахом особого кофе, который он привозит из Москвы и варит только в турке.
Марк в эти дни преображается. Он становится его тенью. Ходит за ним по пятам, пытается так же ставить ноги, немного вразвалочку, подражая едва заметной хромоте. Зовёт его не «папа», а «командир». Это их игра.
— Командир, — спрашивает Марк сегодня за завтраком, серьёзно насупив брови, — а почему у тебя там полосатая?