– Маэстро лично распорядился, – она с любопытством разглядывает невзрачную счастливицу.

Моё место – в партере. Сажусь и чувствую, как меня охватывает давно забытое чувство – предвкушение чуда. Зал наполняется, гул голосов нарастает. Гаснет свет, и на сцену выходит Андрей. Он изменился, но стал только лучше. Высокий, статный, в безупречном фраке. Уверенный взгляд окидывает зал. Мне кажется, что синие глаза на секунду останавливаются на мне. Не может быть, чтоб он узнал меня. Скорее, мерещится.

Он поднимает палочку. И начинается волшебство.

Чайковский. Его Шестая, «Патетическая». Та, что мы когда-то разбирали с ним по нотам, сидя на подоконнике общежития. Музыка обрушивается на меня, сметая все защитные барьеры. Она врывается в мою душу, в мою боль, в моё одиночество. И я не могу сдержать слёз. Они беззвучно текут по щекам, смывая горечь последних недель. Это не слёзы отчаяния. Это слёзы очищения.

После концерта зал сходит с ума от оваций. Андрей несколько раз выходит на поклоны. Я в нерешительности переминаюсь с ноги на ногу у входа за кулисы. Меня пропускают без вопросов – видимо, снова его распоряжение.

С замиранием сердца иду по узкому коридору, пахнущему пылью, краской и деревом. Из-за дверей доносятся возбуждённые голоса музыкантов. Это могло быть моей жизнью, не выбери я участь верной жены, постепенно превратившейся в прислугу.

Я останавливаюсь, заметив Андрея. Он уже без фрака, в мокрой от пота рубашке, и о чём-то оживлённо говорит концертмейстеру. Улыбается, несмотря на усталость. Властное лицо сияет энергией счастья.

Он поворачивает голову и замечает меня. Его улыбка не гаснет. Она становится… другой. Более мягкой, более личной.

– Ариана, – моё имя в его устах звучит как самая прекрасная музыка. – Ты пришла.

Он подходит ко мне быстрым шагом. Музыканты тактично отходят в сторону.

– Спасибо за приглашение, – сипло благодарю, стыдливо глядя поверх широкого плеча. – Это было… божественно.

– Да уж, оркестр сегодня постарался, – рельефные губы растянуты в улыбке, но глаза не смеются. Они внимательно, почти по-врачебному, изучают моё лицо. Он видит следы слёз. Видит усталость. Видит боль. Но не спрашивает: «Что случилось?» или «Как дела?», ставя меня в неудобное положение.

Андрей молча берёт мои руки. Сильные пальцы,привыкшие держать дирижёрскую палочку, – мягко касаются моих. Он внимательно рассматривает мои кисти, длинные, всё ещё изящные, но потерявшие былую уверенность пальцы.

И выдаёт слова, что становятся спасательным кругом, брошенным в бушующее море моего отчаяния.