— Это было бы интересно! — заулыбался Кузьма. — Такая машина! Нам бы каждый второй водитель завидовал! Но едет она не быстро, а бензина ест прорву. У нас мало времени и денег, — он вздохнул. — Придется продать «хорьх» и лететь самолетом.

— А на билеты хватит? — иронично сощурилась она.

— Ничего ты не понимаешь в автомобилях! — обиделся Кузьма. — Это же раритет, коллекционный экземпляр! Когда мы с Бертраном переоформляли машину, директор магазина, не видя ее, сходу предложил мне десять тысяч евро. Думал, что я лопух и ничего не понимаю. Нашел дурака! В Марселе за «хорьх» дадут минимум в два раза больше. Но мы не поедем в Марсель. Из Ниццы к нам улететь проще, и в Ницце тоже любят старинные машины. Так что, — обернулся он к ней, — я обещал тебе машину лучше, чем твоя «альфа», и слово сдержу. И мне на колеса останется.

— Может, махнем сначала в Германию? — заторопилась Рита, как только сказанное Кузьмой осело в сознании. — Снимем хороший номер в отеле, раз мы теперь богатые, проедем по автохаусам, выберем, не спеша. Я — себе, ты — себе. Можем и одну на двоих, — с потаенной мыслью предложила Рита. — А?

— Сказка! — мечтательно выдохнул он. — Ну, ты и искусительница! — он протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но она сама потерлась о нее щекой. — Знаешь, чем взять бедного Кузьму.

— Тоже мне бедный! — фыркнула Рита, отбрасывая его руку.

— Может, и не бедный, — задумчиво сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Боюсь только, что вкусы у нас разные. Ты наверняка снова выберешь себе машину красивую и маленькую. Мечту…

— А ты? — перебила она.

— Я уже старый, — вздохнул он. — У меня устоялись и образ жизни, и вкус. Сейчас бы я купил себе солидную машину, вроде «бээмвэ», пятерки. Тройка для меня уже — автомобиль юности. Я из этого возраста вышел.

— Кокетничаешь? — съязвила Рита. — Напрашиваешься на комплимент?

— Где там! — возразил он. — Но дело не только в возрасте. У нас нет времени на машины. Послезавтра из Кельна прилетают мои, и я должен обязательно их встретить. Я ведь сменил дверь в квартире, без меня они даже в дом не войдут. Зрелость тем и отличается от юности, что у человека становится мало свободы и много обязательств. Вот так…

Рита не ответила. Это его «мои» так сильно укололо ее, что она насупилась и отвернулась к окну. Глаза ее повлажнели.

«Что-то я часто стала плакать в последнее время, — сердито подумала она, — слишком часто. Из-за чего? Я ведь по-прежнему Маргарита Голуб, первое перо популярной газеты, и сейчас я везу домой репортаж о событии, о котором до меня не писал никто и никогда. Его перепечатают многие издания, в том числе и заграничные. Я буду давать интервью телеканалам и своим лопухастым коллегам, которым такое даже не снилось. Паша обязательно назначит меня своим заместителем, и пусть только попробует не назначить! Тогда это сделает другая газета. У меня будет новая машина, гораздо лучше прежней, и я, наконец, верну папе долг. Такой удачи я ждала много лет, почему же я должна плакать? Я и не буду…»