Ксения смотрела на купол секунды три. Потом сделала то, что сделал бы любой уважающий себя Архимаг S-класса на ее месте.

Шагнула внутрь.

Серая граница пропустила ее без сопротивления. Ксения остановилась в двух шагах от меня, повела плечами, прислушиваясь к чему-то внутри себя, и вскинула руку привычным властным жестом.

— Тогда пусть переварит мою правку.

Она призывала Золотое Перо, одного вида которого хватало, чтобы имперские сенаторы начинали каяться в грехах, включая несовершенные.

Оно появилось. Вспыхнуло над ее ладонью привычным золотым сиянием…

И высохло.

Свет потускнел, как лампочка на последнем издыхании. Золото стекло с артефакта, словно дешевая краска под дождем. Через секунду на ладони Ксении лежало обычное гусиное перо. Помятое, сероватое, с расщепленным кончиком.

Оно качнулось и спланировало на бетонный пол. Жалко, боком. Ксения замерла.

Я видел, как она потянулась к своему Дару. Раз, другой. Лицо ее не изменилось, но пальцы дрогнули, а дыхание участилось. Каналы молчали. Уложение молчало.

Двадцать лет за ее спиной стояла вся мощь Имперского Чистовика. Двадцать лет любое ее слово весило больше приговора. И вот сейчас, в серых пяти метрах моего выдоха, Архимаг Ксения Тьери оказалась просто женщиной в пыльном платье.

В ее глазах мелькнула паника. Настоящая, живая, та самая, которую она прятала даже от себя.

Я пошел к ней. В тишине мои шаги отдавались гулко, каждый как удар. Здесь, без магии, осталось только то, что в человеке настоящее: масса, мышцы и очень, очень плохие намерения.

Ксения попятилась. Спина ее уперлась в холодную бетонную стену, и отступать стало некуда.

Нависнув над ней, я уперся ладонью в бетон рядом с ее головой. С высоты моего роста она казалась совсем хрупкой. Как-то самое перо на полу.

— Яр, — голос ее почти не дрожал. — Что ты делаешь?

— Хочу проверить систему на хрупкость, — я придвинулся ближе, прижимая ее к стене. Тяжело, всем весом, не оставляя ей ни сантиметра на маневр. — Ты же любишь аудит.

Сквозь тонкую ткань платья я чувствовал, как колотится ее сердце, быстро и неровно, совсем не по протоколу.

Наклонившись к ее уху, я сказал тихо, низко, так, что голос завибрировал у нее где-то в ключицах:

— Здесь нет Уложения, Ксю.Только масса, ускорение и гравитация. И я.

Она выдохнула. С шумом, рвано, как выдыхают, когда снимают тесный корсет после долгого дня.

А потом ее руки, лишенные магии, лишенные Пера, лишенные всей имперской мощи, поднялись и легли мне на плечи. Пальцы сжались. Сильно, до боли, цепляясь за меня, как за единственную опору в рушащемся здании.