Пора было решать, что делать дальше. Я здесь, в доме посреди леса, с тремя опасными мужчинами, которые похитили меня четыре часа назад. У меня есть комната с крючком на двери, чистая постель и обещание безопасности до утра. И я до сих пор не произнесла ни слова. Ну, почти. «И это я странная?!» не считается. Это была реплика в пустоту.

Взяла полотенце и выскользнула в коридор.

Половицы скрипели, но негромко — дом был старый и привыкший к шагам. Ванная комната оказалась в конце коридора. Внутри — чисто, но аскетично: белый кафель, старое зеркало с потёртой амальгамой, душевая кабина вместо ванны. На полке — стопка полотенец, мыло, шампунь. Даже новая зубная щётка в упаковке. Как в отеле. Только я не в отеле.

Я закрыла дверь на щеколду и включила воду.

Горячие струи ударили по плечам, и я едва не застонала от облегчения. Вода смывала холод, грязь, дождь, напряжение. Пар заполнил кабинку, и я стояла, упершись ладонями в кафель, чувствуя, как отпускает — медленно, слой за слоем. Мысли становились яснее.

Ситуация: меня похитили трое. Они опасны, но не тупы. Они явно делали это раньше. Они ждали страха, мольбы, сопротивления. А получили молчаливую куклу с ангельским лицом. Я спутала им карты. Пока это работает.

Моё молчание — оружие. Мой голос... ну, я знаю, что бывает, когда я открываю рот. Родители не зря шутят. Или не шутят. Мама говорила: «Таня, когда ты начинаешь говорить, люди устают». Папа выражался проще: «Дочь, у тебя словесный понос, честное слово. Прибить охота». Я не обижалась. Они были правы. Мои монологи могли утомить кого угодно — я перескакивала с темы на тему, сыпала ассоциациями, перебивала саму себя, и остановиться могла только тогда, когда замечала, что собеседник уже мысленно сбежал. А замечала я это поздно.

Поэтому — молчи. Молчи, Таня. Твоё молчание сейчас — единственное, что держит этих троих в растерянности. Если ты откроешь рот, ты их либо напугаешь, либо утомишь, либо разозлишь. В любом случае — это плохо кончится.

Я выключила воду и потянулась за полотенцем. Вытерлась, завернула волосы. Моя одежда — мокрая, холодная, противная — лежала на полу. Надевать это обратно? Ну уж нет. На крючке висел халат — тёмно-синий, мужской, явно чей-то из них. Я прикинула: на Хасана, наверное, в самый раз. На меня — до колена, если не ниже. Ну и отлично. Не голой же идти.

Я надела халат, затянула пояс. Пахло стиральным порошком — чем-то простым, без изысков. Рукава пришлось закатать в три слоя. Я глянула в зеркало: бледное лицо, огромные глаза, мокрые волосы, чужой халат на худых плечах. Вид — «жертва всея Руси». Самое то.