Впрочем, «Волге» пришлось остановиться у здания милицейского управления, тогда как «Жигуленок» скользнул в гостеприимно раскрывшиеся металлические ворота, во внутренний дворик.

Во внутреннем дворике меня с рук на руки принял высокий блондин с капитанскими погонами. Очень смахивающий на эсэсовца, какими их изображали в отечественных фильмах про войну. Про себя я назвал его «герр гауптман».

— Петров? — спросил капитан.

Я молча кивнул.

— Пойдем. Тебя уже ожидают.

Мы зашли в какую-то дверь и минут пять путешествовали по коридорам, переходам и лестницам. Прямо целый город, удивился я. Здание милицейского управления словно нарушало законы физики, будучи внутри гораздо большим, чем казалось снаружи. И были эти коридоры и переходы настолько мрачными, что я невольно подумал о тех людях, которые приходят сюда на работу каждый день…

Капитан остановился у неприметной двери и сказал:

— Сюда.

Я вошел. Еще один казенный кабинет. Какой-то необжитый и пыльный. За пустым столом сидел и курил мужчина. Я видел его один раз — во время моего ареста он приходил и предлагал дать показания на Матвея и Николая Николаевича. Предложение, от которого нельзя было отказаться, но я отказался. Только тогда он был в штатском, а сейчас в форме.

— И снова здравствуйте, товарищ Кузьмин, — поздоровался я не без некоторой внутренней дрожи. — Или, может быть, гражданин? Как там у вас полагается?

Он молча махнул рукой и указал на стул.

— Садись. В ногах правды нет.

Я сел на убогий расшатанный стул, отозвавшийся жалобным скрипом. Хозяин кабинета молча курил. Что за театральные эффекты, подумал я раздраженно. А вслух сказал:

— Мне сказали, вы о чем-то поговорить хотите? Я внимательно слушаю.

Он стряхнул пепел и усмехнулся.

— Это хорошо, что внимательно. Тогда слушай. В общем, ничего не было. Понял?

— Это как же? — невинно поинтересовался я.

— А вот так. Как у попов. «Считать яко не бывшим». Я здесь работаю до конца года, потом перевожусь. Мне здесь скандалы и всякие интриги не нужны. Понятно?

— Чего ж непонятного? — пожал я плечами.

— Все эти статьи в прессе, — продолжил он, — и прочие движения… Нужно прекратить. Мы вас не трогаем, вы нас не трогаете.

— Мы никого и не трогали, — сказал я. — Мы свое защищали. От преступных посягательств, между прочим. Что ж делать, если вы с преступностью плохо боретесь? В меня самого стреляли.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать один, — сказал я с вызовом. — Вы же прекрасно знаете, сколько мне лет, не правда ли?

— Учился бы себе в институте, — сказал Кузьмин, и в голосе его послышались пренебрежительные нотки. — Танцы, девочки, вздохи на скамейке… А? Куда вы все лезете, на тот свет торопитесь…