Марина сидела, грызла безвкусный шоколад. Во рту он таять не желал, сглатывался трудно. Бойцы негромко говорили, что-то о Солдатской слободке, о каком-то Юз-Ода[80] . Мелькал луч фонаря: сержант Шведова смотрела на немца, умирающий артиллерист на русскую девушку.

— Давай, глотни… — Старший из бойцов сунул девушке фляжку.

Марина глотнула. Ой, ожгло. По горлу потекло жарко, рот разом наполнился сладостью шоколадной.

— Ну, подъем.

Снова шел дождь, штаны и телогрейка сто пудов весили, карабин набок клонил и опрокинуть норовил. Наверное, шоколад с глотком того сладко-крепкого обманывал: сил не прибавилось, чуть теплее стало, но усталость лишь острей ощущалась. Зато думать не надо — бойцы идут, старший сержант — Виктором его зовут — знает, куда ведет. Марина волокла ноги непослушные, раненого радиста за рукав на здоровой руке на всякий случай придерживала. Только непонятно, кто кого вел…

Спуск… Грязь чугунными чунями к подошвам липнет. Подъем, ни зги не видно, бойцы ощупью о траву пытаются сапоги очистить. Сквозь зубы мычит радист — саднит ему плечо, пуля по кости ударила, пусть и не раздробила. Сзади — кажется далеко-далеко — стреляет, воюет плацдарм. Два десятка бойцов прикрытия под командой лейтенанта, да те, кто уйти не успел, да раненые, которым уходить сил не было — отвлекают. Сколь от Эльтигена отошли? Десять? Пятнадцать километров? Пулеметные строчки как швейные, рвутся, рвутся…

— Тебя как зовут?

— Сержант Шведова.

— Ага, сержант, значит. Ты, Шведова, за ремень мой возьмись. И тебе удобнее, и меня, если что, не завалишь.

— Я иду.

— Да вижу.

Ремень скользкий, но держаться удобно. Только перекашивается ремень — чехол с диском, гранаты. Зачем ему столько? Радист ведь. Рацию под плащ-палаткой сейчас Виктор несет — горбатый, здоровенный, автомат на изготовку. Второй сопровождающий ноги с трудом тащит — свой, эльтигенский. Откуда у людей сил столько?

Во рту сладко. У бати в погребе всегда две бутыли с медовухой стояли. У дядьки Сергея пасека была — меда дома хватало. С сестрой баловались, медовуху украдкой пробовали — дрянью казалась. Потом и вино испытывали, чего скрывать. До войны. Когда тепло было.

Пить хотелось. Сесть и никуда не идти…

…Еще балка. Впереди склон какой-то. Левее сараи или забор каменный.

Из темноты фигуры появились. Заговорили… «Сесть, привести себя в порядок…»

Приводить в порядок сил не было. Марина, где упала, там и лежала. Рядом вытянулся на спине, дышал тяжело радист. Нельзя ему лежать, застудится, даже не заметит.

— Чашкин!

— Я, — с трудом ответил радист.