Коваленко отвернулся.

Катер уверенно шел вперед. Судно действительно пигмейское, даже примитивная турель для «максима» смахивала на хлипкую стойку пляжного зонтика.

— А я один раз на торпедном катере плавал, — известил Женька, пытаясь развеять наступившее мерзопакостное враждебное молчание.

— Вообще-то «ходил», а не «плавал», — пробормотал Коваленко. — Ну и как катерный опыт?

— Да не успел распробовать. Качнуло пару раз, а там: — Вперед! В атаку! И полезли мы в горку.

— Что, прямо на берег высадили? — недоверчиво спросила Шведова.

— Не совсем. Малость промок, но это значения не имело. Когда вверх карябались, пот аж в сапогах захлюпал. Да еще гансы прикурить дали.

— Это вы под Севастополем работали, — сказала Марина в сторону. На Коваленко она не смотрела, но старлей определенно начал страдать. Чем-то они здорово похожи были: оба готовы собеседнику прямо в лоб гадкую правду бухнуть, своей упертостью покрасоваться. Года рождения разные, а толку…

— Что вы как дети, в самом-то деле, — с досадой сказал Женька. — Как ни крути, общее дело делаем. И товарищ Варварин нам не посторонним человеком был. Работаем или нет?

— Действительно, нелепо себя ведем. Пойду я к командиру, проясню обстановку. — Коваленко поднялся.

Опергруппа посмотрела, как он ловко, несмотря на габариты, проскользнул в люк.

— Странные вы, — с совершенно необъяснимым ожесточением прошипела Шведова. — Живые, здоровые, с оружием в руках, а страну просрали.

— Ох, Мариша, отож ума у тебя аж Дон разливанный, — вздохнул Торчок. — Опять завелася…

— А кому мы просрали? — хмуро уточнил Женька. — С кем воевать-то с тем оружием в руках? У нас гаутляйтеров и прочих оккупантов нет. Наоборот, нас оккупантами обзывают. Да, террористы и шпионы разные порядком стране гадят. Так их гоняем. А так, чтоб с гранатами да в штыковую — не на кого. Ну не в кого нам особо стрелять. Разве что с тоски и безделья самим себе мозги вышибить. Так для этого водка, наркотики и иная шоу-программа имеется.

— Вы ж хуже фашистов. Сами все испортили, собственными руками…

— Я что ли⁈ — не выдержал Женька. — Я в ясли ходил, когда СССР не стало. Мне что, нужно было с горшком наперевес на Кремль броситься? И, между прочим, уйма советского народа тогда считала, что нужно Союз изменить. Чтоб за штанами и кофтами в очередь не записываться. Чтобы колбаса каждый день была. Их, колбасных любителей, что, поголовно расстреливать надлежало?

— Ну и как? Раздали вам портки и колбасы? — зловеще процедила старшина.

— В магазинах. И колбаса копчено-телячья, и сосиски-сардельки с иными шпикачками. Штаны, брюки и прочие джинсы там же. Выбор широкий. Платья из Парижа, помада из Нью-Йорка и ложки из Хохломы. За деньги. Заработал — купи. Не можешь заработать — дадут. Хреновое и мало, но с голоду не сдохнешь. Карточек нет, хлеб дешевый и сколько хочешь. Гордость страдает, это да. Кстати, Марина, я тебя честно предупреждаю — мне курс молодого бойца уже преподали. Толково и в полном гендерном равновесии. Вот товарища ефрейтора спроси — он знает, кто меня наставлял. Поэтому, если ты лично меня в предательстве еще разок обвинишь или еще что пакостное вякнешь, я тебе в лоб дам. Без церемоний, как зарвавшемуся боевому товарищу. Ясно?