— Вот! — я выставил указательный палец левой руки перед собой. — Молодец. Начинаешь кое-что соображать. Хотя… Аааа, я понял. Жанна вернулась и объяснила тебе, тугодуму, что к чему. Верно?

— Верно, — признал мужчина. — Только ты ее не ругай. И потом, как я дотумкать должен был, что тебя так называть следует?

— Ты мне еще посоветуй, как дальше жить, — фыркнул я. — И повозмущайся. Что до твоего вопроса — все очень просто, надо было лишь немного поразмыслить. Ты мертв, мужик. Окончательно и бесповоротно. Твое бренное тело сожгли или закопали, ты выписан из квартиры и снят с учета в Пенсионном фонде. Тебя нет ни для кого на том свете.

— На этом, — поправил меня таксист.

— На том! — рявкнул я. — Потому что для тебя свет теперь этот, тот, который раньше тем был. Потому ты не в состоянии быть мне ни другом, ни деловым партнером, ни соратником. Все, что ты можешь, — попроситься ко мне на службу. Не на работу, заметь, а на службу. Чуешь, в чем тут разница? Это не пришел-ушел по Трудовому кодексу, это пожизненное «подхватился и побежал», беспрекословно и сразу же. Когда говорю: «Прыгай», ты можешь задать мне лишь два вопроса — «Как далеко?» или «Как высоко?». Другие не принимаются. Ну и как же ты в этом случае должен меня называть?

— Ну да, — призрак потупил взор. — Понял. Буду.

— Мне все равно, — пожал плечами я. — Это нужно тебе, усвой это раз и навсегда. Москва — мегаполис, новых слуг, тех, которые не станут выдавливать из себя слова, как ты сейчас, я себе набрать могу в любой миг. Другое дело, что они мне не нужны. Мне, знаешь ли, достаточно общества одной Жанны. Просто меня немного впечатлило проявленное упорство в достижении цели, и я решил дать тебе шанс. Потому посиди и подумай, воспользоваться им или спустить в унитаз. Фигурально, разумеется.

Как было сказано ранее, души сразу надо ставить на место. По-другому никак. У живых есть страхи, и их много. Они боятся за свою жизнь, за свое здоровье, за родных и близких. Боли очень боятся. А еще в большинстве своем чтут закон, осознавая риски, связанные с его нарушением.

Мертвые поначалу существуют так, словно они еще живые, но довольно быстро осознают, что все их былые фобии стали ничем. У них ничего не осталось, все, что еще недавно было весомым и важным, превратилось в дымку. И эти соображения открывают для некоторых дорогу вседозволенности. Бояться-то нечего, самое худшее уже произошло. Какие-то ограничиваются мелкими проказами, вроде подглядывания за живыми в душе, и разнообразными пугалками в стиле фильмов ужасов, а в иных начинает чернота копиться, как в том же Павлике. И раньше или позже количество черноты переходит в качество.