Она прикусила нижнюю губу.
— Если ты хочешь кого-то другого, это нормально, — сказал я в ее голове. — Но я более чем готов.
Я практически услышал, как Гриз фыркнул от удовольствия.
— Ты уверен? — спросила она.
— Я уверен. У тебя болит спина?
Она выдохнула, и ее плечи слегка опустились.
— Да.
Я взглянул за ее спину на бутылочку масла на ее туалетном столике.
— Это все? — Я указал на бутылку, и она кивнула. Я подошел и схватил ее, заметив лепестки оранжевого цветка, плавающие в прозрачном масле.
— Календула? — спросил я, поднимая банку, когда подошла.
Ее прекрасные глаза расширились.
— Да. — Она сделала паузу. — Откуда ты знаешь?
— Прошлой весной ты приготовила целую тонну таких штучек. Как мне не знать?
Она уставилась на меня, слегка нахмурив брови, как будто пыталась что-то понять.
— Хорошо, скажи мне, что делать, — добавил я, когда она ничего не ответила.
Она проинструктировала меня, как наносить масло, прижимая полотенце к груди и слегка запинаясь при словах. Мое сердце разбилось, когда я увидел, как она собралась с духом, прежде чем повернуться и показать свою покрытую шрамами спину, словно готовясь к моей реакции. Мерцающая стена твердой золотой силы скрыла от меня ее мысли. Я ненавидел то, что она научилась блокировать меня так быстро; я ненавидел то, что она чувствовала необходимость в этом.
Я осторожно собрал ее густые волосы и перекинул их через плечо, и ее легкое прерывистое дыхание чуть не поставило меня на колени. Масло растеклось, блестя, и я разогрел его в руках, прежде чем нежно прикоснуться к ее коже. Она слегка вздрогнула, отчего у меня скрутило живот, но я не остановился. Я медленно втирал масло в кожу, мои движения были обдуманными, желая, чтобы она знала, что в ней нет ни единой вещи, которая отталкивала бы меня, ни одного дюйма, который не вызывал бы моего уважения. Она опустила голову, пряча лицо за волосами, и мне захотелось сказать ей, заставить понять, что ее шрамы не сделали ее меньше — они сделали еебольше.
Медленно ее мышцы расслабились под моими пальцами. Я надавил чуть сильнее, пытаясь стереть боль большими пальцами. Я хотел бы взять на себя все это — всю боль, все обиды, все годы, которые она провела, будучи разрубленной на все меньшие и меньшие кусочки. Она сказала мне, что сломлена, но тот факт, что она была здесь, с этой картой насилия, покрывающей ее кожу, и с таким количеством доброты и заботы в ее сердце, означал, что она была чертовскинесокрушима .
Богиня, переделанная кусочек за кусочком, шрам за шрамом, во что-то до боли красивое.
—Нормально себя чувствуешь? — спрос ил я, и даже в моей голове мой голос прозвучал немного хрипло.