— А ну равняйсь, собачьи дети! Удила намотать, сопли подтянуть! Строем, рррысью, за его высокоблагородием…

— Вот чего сразу — собачьи? — заворачивая коня в строй, проворчал Вовчанский. — Медведь, как есть медведь…

— Не боитесь — что люди-то с вас спросят: за сколько казачки православные инородцам продались? — заорал Мелков.

Меркулов протянул руку… и взял Мелкова за горло. Приподнял его в седле и под восхищенный свист Вовчанского удерживая на вытянутой руке, прошипел в стремительно синеющее лицо:

— А ты — за сколько продался, тварь? Живешь на подати, жалованье получаешь, одеваешься, обуваешься, еще и взятки берешь… И выбираешь. Кого… тебе… защищать. А кого — нет? — при каждом слове Мелков вздрагивал, судорожно хватая воздух губами, пальцы его царапали сомкнувшуюся на горле руку, но освободиться не получалось.

Меркулов поднял его еще выше, почти подвесив над седлом — и с мясом рванул с мундира погон с серебряным галуном. И швырнул Мелкова из седла наземь, под копыта своего автоматона.

— Арррестовать! — рявкнул он. — Ты и ты, препроводить господина Мелкова в тюрьму, скажете, по моему приказу! За пренебрежение служебным долгом!

— Вы… вы за это еще поплатитесь, господин Меркулов! — снизу прокричал Мелков. — Посмотрим, кто еще в тюрьме окажется и по какому обвинению! — и тут же испугано заверещал, когда паро-конь переступил с копыта на копыто у самой его головы.

— И трусость! — припечатал вдогонку Меркулов.

Усач городовой, явно из бывших армейских унтеров, только что кивавший в такт словам Мелкова, презрительно скривился.

— И запомните все! — Мрекулов обвел собранных им людей бешеным взглядом. — Вы — полиция! Для полицейских как для Господа-Христа: «нет ни иудея, ни эллина…»[1] Нет ни православных, ни мусульман, ни иудеев. Ни Кровных, ни бескровных, ни дворян, ни мещан с крестьянами! Для полицейского есть живущие по закону и идущие против него! Первых мы защищаем, вторым нет от нас пощады! В том наш долг, который каждый из вас исполнит с честью!

— Его высокоблагородию — ура! — выдвигаясь вперед, рявкнул княжич Урусов. — Не посрамим!

— Ура… — жидко и неуверенно откликнулись городовые.

— Ура! — рявкнул, точно пролаял Вовчанский и во всю медвежью глотку подхватил Потапенко — Урааааа!

И вот тогда и городовые, и казаки наконец отозвались длинным нестройным:

— Ураааа! Ураааа!

— За государя, не посрамим! — в духе лучших армейских традиций прокричал Аркадий Меркулов — чувствовал он себя в тот момент изрядно глупо, но… если это поможет сдвинуться, наконец, с места, он и на голове пройдется! — За мной! — и дернув рычаг, погнал, наконец, автоматон в сторону еврейского квартала.