Старшине Сотникову не спалось в эту ночь. Вот, казалось бы, только что смыкались глаза и одеревеневшее тело ждало лишь того, чтобы умаститься на лежаке в хорошо натопленном блиндаже. Но стоило ему опуститься на лежак, как начиналась маета: то хочется попить, то сходить до ветру, то слишком душно и не хватает воздуха, то чересчур жёстко и поза неудобная… С новоиспеченным, молодым с точки зрения возраста (но никак не фронтового опыта!) старшиной такое случалось редко. И маета эта была не только телесной, но и духовной; неспокойно было на сердце казака, словно бы почуявшего неладное… И хотя Тимофей сперва гнал от себя подобные мысли, и ему даже удалось ненадолго забыться сонным дурманом — но потом он открыл глаза, словно от толчка!

Словно бы мама позвала парня по имени…

Раздраженный на самого себя старшина вылетел из блиндажа, рефлекторно прихватив ППД. Накинув на плечи плащ-палатку, он поглубже натянул кубанку на уши; несмотря на то, что уже наступила весна, ночью в горах ещё очень свежо. Тимофей не отказался бы сейчас и от парадной бурки — да парадки под рукой нет… На первый взгляд, все было спокойно: в сдвоенном окопе пулеметчиков вели неспешную беседу дозорные. И в конце траншеи виднелся тусклый огонек самокрутки, да слышался едва уловимый дымок махорки.

Сам Тимоха не курил по настоянию деда-пластуна: тот говорил, что запах махорки или табачного дыма очень стойкий и долго держится. Что такой же курильщик (особенно, изголодавшийся по куреву!) почует пластуна издалека… Кроме того, сами казаки отмечали — чем больше и дольше курит мужик, тем менее выносливым он становится.

Тем не менее, курить в армии не запрещали — и сейчас Тимофей не стал делать замечания бойцам. Смолил ведь только один пулемётчик, засев в окопе — так что и снаружи огонёк его самокрутки не был виден…

Вроде бы можно расслабиться, верно? Но при неясном свете едва сформировавшегося месяца Тимофею вдруг почудилась какая-то неясная возня впереди — у траншей армянских товарищей. Впрочем, двести с лишним метров — приличное расстояние, а ходить по окопам могут и дозорные… Неожиданно послышался чуть приглушенный вскрик — и сразу погас. Что это? Часовой упал, оступился — или разводящий наказывает зазевавшегося караульного щедрыми тумаками за то, что последний задремал на посту?

Вскрик или возглас мгновенно погас, все же заставив Тимофея здорово напрячься. Он пока не был ни в чем уверен, но предпочел доверяться чуйке… Впрочем, и поднимать тревогу без реального повода старшина не желал. Обеспокоенно оглянувшись на едва заметный в ночи танк, неподвижно замерший в капонире — ведь кто-то из экипажа должен же дежурить! — Сотников решительно двинулся к пулеметчикам: