Мария, младшая из двух сестёр. Не просто женщина с духом и разумом такой крепости, что сделали бы честь любому мужчине, но ставшая символом во всём мире. Символом того, что женщины могут достигать высокого положения не только как чьи-то супруги или, как бывало, в силу особенных обстоятельств, но и сами по себе. Видный чин в том самом министерстве тайной полиции, законодательница новых не мод, но веяний, к тому же пользующаяся полной поддержкой не только брата, но и императора Владимира I Романова, не говоря уже о ричмондском дворе и армейской верхушке. Последнюю Станичи не просто знали лично, но и были связаны с ней тесными дружескими узами. Наконец, сперва невеста, а сейчас уже и жена наследника российского императора, Александра Александровича. Мать ещё не родившегося его первенца. Вроде бы сменившая место своего пребывания с Ричмонда на Санкт-Петербург, но открыто заявившая — прусский посол уже успел обо всём этом и многом другом сообщить — что не собирается на долгое время покидать тот или иной из уже двух своих домов. Весомое заявление, к тому же не встретившее никаких возражений не то что от мужа, но и со стороны Александра II. Очередной мост, теперь уже не просто между Американской и Российской империями, не между двумя восседающими на престолах Романовыми, отцом и сыном, но ещё и продемонстрированная нерушимость связи между другой семьёй. Меж Станичами.
На таком фоне третья из Станичей, Елена Станич-Степлтон, смотрелась куда проще, скромнее, бледнее. Но совсем не учитывать её тоже было бы ошибкой для него, Бисмарка, привыкшего не упускать из виду даже то, что могло показаться мелочью. Супруга друга Виктора, Уильяма Степлтона — того, кого, по мнению многих разбирающихся в хитросплетениях политики Ричмонда, давно и усиленно готовили на пост военного министра. Да и сейчас он не первый год пребывал первым заместителем.Друг, привязан к семейству Станичей браком, уже родившимся ребёнком и тем, который должен был родиться в ближайшие несколько месяцев.
Впрочем, мысли о Викторе Станиче, его сёстрах и влиянии на политику Европы и не только были не единственным, что занимало сейчас прусского канцлера. Гораздо больше его поглощала иная, пускай и тесно связанная с вышеупомянутыми делами, тема. Война! И вовсе не уже разгоревшаяся Русско-османская с формальным участием Черногории и полномасштабным Американской империи. Другая, которая ещё не была объявлена, но вот через два-три дня готовая «пробить скорлупу» и громко заявить о себе «городу и миру». Война Пруссии и Франции. Война, без которой не получалось обойтись, не выходило преобразовать становящийся тесным и недостаточным Германский союз в Германскую же империю. Пришло время именно империй как основных участников «мирового концерта». И он, Бисмарк, собирался участвовать там не в «хоре», но исполняя сольную партию.