— Грифон, — просипел, наконец, Радар, когда к нему вернулось какое-то подобие голоса. — Мать твою так, грифон!

— Ну да, грифон, — отозвался человек в броне. Под золотым изображением грифона на комбезе было написано «Дерринджер», а сержантские лычки говорили сами за себя. — Что, никогда не видел?

— Не видел. Трина сказала — отдай, мол, меня и шефа первому же грифону, который залетит… а я решил — бредит, бедолага…

— Шеф — это вон тот, под окном? — деловито осведомился Дерринджер, но ответить Радар не успел: в спальне аббата появилось ещё одно действующее лицо. И оно — лицо это — определённо стоило того, чтобы обратить на него самое серьёзное внимание.

В дверях стояла, несомненно, соплеменница Катрины Галлахер, держащая под мышкой тактический, явно командирский, шлем. Белые ресницы и брови, белый уставный ёжик Легиона и неожиданно чёрные стрелки, отчёркивающие глаза цвета самых дорогих изумрудов. Убийственное сочетание.

— Она всегда была сторонницей краткости, — заметила одна из самых роскошных женщин на памяти Жана Бодена, а это говорило о многом. Голос был низким, практически мужским, а вот лицо безусловно женским, скорее сильным, чем красивым, и всё-таки красивым тоже. — Значит, отдать грифону? Ну, считай, отдал. Дальше?

— Мне… — Радар нервно откашлялся. Его, вызывающее зависть у всего Большого Шанхая, умение обращаться с дамами трусливо виляло сейчас поджатым хостом и норовило спрятаться за спину осмотрительности. — Мне надо связаться с капитаном Эрни Дюпре…

— Да что ты говоришь? — ухмыльнулась женщина, приближаясь, и Боден понял, что попал по полной программе.

Потому что на левом плече бронекомбинезона сверкала золотом капитанская косая штриховка, а пониже грифона на груди значилось: Э. Дюпре.

— Я — капитан Эрнестина Дюпре, — подтвердила очевидное подошедшая вплотную хищница. — Что ты должен мне сказать?

— Пере… передать привет от Локи.

— Передал. Ещё что-нибудь?

— Локи меня рекомендует.

— Даже так?

Капитан Дюпре хмыкнула, то ли недоверчиво, то ли одобрительно, не разобрать, но тут её довольно бесцеремонно отодвинул в сторону ещё один боец.

— Ходок, исчезни! — буркнул он, смуглый и узкоглазый, опускаясь на колени перед Катриной Галлахер и нетерпеливо отдёргивая одеяло, так заботливо подоткнутое Боденом несколько минут назад. — Посмотрим, что тут у нас.

Дальше Радару оставалось только наблюдать. Наблюдения не радовали. Сначала врач — а кем ещё мог быть свежеприбывший? — выругался, громко и витиевато. Отрекомендованный Ходоком сержант Дерринджер, снявший шлем и оказавшийся таким же котом, как Трина, усмехнулся одновременно с грозной капитаном Дюпре. Но чем дольше продолжался осмотр, тем тише ругался врач, и тем мрачнее становились лица присутствующих. Наконец медик и вовсе замолчал, продолжая свои загадочные для непосвященных манипуляции в полной тишине.