И, развернувшись, растворился в полумраке ресторана так же быстро и незаметно, как появился.

Грачёв сидел неподвижно секунду, две, три. Потом он швырнул на стол салфетку, которую всё это время бессознательно комкал в потной руке. Вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Не обращая внимания на удивлённые взгляды с соседних столиков, он быстрым, почти бегущим шагом направился вглубь зала — к дверям, ведущим в служебные помещения. К администрации. К телефону.

«Чёртов юный лётчик! Талантливая молодёжь! — яростно билась мысль в его голове, отгоняя остатки страха, замещая его злостью и паникой. — Хоть бы успеть!»

Он по инерции улыбался направо и налево, кивая знакомым лицам — директору завода, чиновнику из администрации города, — но его глаза были пусты, а улыбка казалась теперь оскалом.

Он пронёсся мимо, не слыша приветствий персонала. Его мир, только что такой прочный и сытый, готов был треснуть по швам. Телефон. Нужен был телефон немедленно.

Каждая секунда промедления могла стоить слишком дорого. Он уже видел перед собой не уютный ресторан, а серые стены кабинета с тем же бесцветным взглядом напротив.

* * *

Драматический театр имени Максима Горького.

Оставшийся второй акт «Трёхгрошовой оперы» прошёл для меня словно в тумане. Всё отступило на второй план перед лицом тревожного предупреждения. Виной всему был Пётр Игоревич — тот самый молодой лейтенант, бросивший мне вызов на аэродроме и проигравший.

Я встретился с ним в буфете во время антракта. Только на этот раз от его прежней нагловатой самоуверенности не осталось и следа. Напротив, он был весьма дружелюбен и охотно шёл на диалог.

Он первым подошёл ко мне, представившись. Пока мы беседовали, он рассказал, что перевёлся в Качинское недавно, из другого города. Рядом с ним была миловидная женщина с добрыми глазами — его супруга Ольга.

Мы поговорили несколько минут о театре, о Брехте, о всяких незначительных мелочах, которые обсуждают во время светской беседы. Лейтенант держался вежливо, но я чувствовал его настороженность, как будто он что-то хотел сказать, но не решался.

Под конец антракта в буфет пришла Катя. Её щёки горели лёгким румянцем, да и сама она показалась мне слегка взвинченной. Я сделал зарубку в памяти, что нужно бы расспросить её, что произошло, пока она ходила в уборную.

Когда звонки возвестили об окончании антракта, мы двинулись обратно в зал. У самых дверей, в последний момент, Орлов наклонился ко мне:

— Нужно поговорить, Громов, — шепнул он. — Это очень важно. Я бы сказал, от этого, возможно, зависят жизни и здоровье людей.