Я покрутил в руках стакан с чаем, подбирая слова. Прятаться и отмалчиваться было уже бессмысленно: я и так выдал слишком много.

— Мечта у меня такая, Андрей, — сказал я наконец, глядя на мутный напиток в стакане. — Не просто помечтать и забыть. А реально полететь в космос. Поэтому и интересуюсь. Читаю всё, что попадается, пытаюсь понять, как всё устроено, что мешает, что нужно сделать. Это… цель.

За столом воцарилась короткая, но красноречивая пауза. Ребята переглянулись. Мой тон не оставлял сомнений, и ребята сразу поняли, что слова, сказанные мной, — это не хвастовство или пустая бравада, а нечто серьёзное и обдуманное. После полёта Гагарина мечтать о космосе было нормой, но заявлять о таком как о конкретной цели — это уже нечто иное.

Первым нарушил молчание Зотов. Он хмыкнул и заговорил, но в его голосе не было насмешки:

— Ну, Громов, если ты и вправду туда замахнулся… — он покачал головой, но потом улыбнулся своей открытой улыбкой. — Тогда я буду гордиться, что сидел с тобой за одним столом и ел одну и ту же кашу. Честное слово.

Эти простые, искренние слова тронули меня гораздо сильнее, чем могло бы показаться. В них была та самая настоящая, мужская, немного грубоватая поддержка, которая ценилась мной дороже любых похвал. Я благодарно кивнул:

— Спасибо, Женя. Ценю.

Разговор плавно перетёк на другие темы: на предстоящие экзамены, на летние планы, на парня из соседнего взвода, который умудрился на спор съесть банку сгущёнки и теперь мучился животом. Смех за столом стал громче, настроение в нашей компании поднялось, и тема космоса постепенно отошла в сторону.

После ужина, распрощавшись с ребятами, я свернул в сторону канцелярии почтовой связи, чтобы проверить, не пришло ли письмо от Кати, которое я ждал.

Я вошёл внутрь и вдохнул знакомый запах клея, дешёвой бумаги и типографской краски. За окошком сидела бессменная тётя Поля и что-то старательно записывала в толстую книгу.

— Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Курсант Громов. Есть что-нибудь для меня?

— А, Громов, — она подняла на меня глаза поверх очков и полезла в ящик. — Есть, есть. Как же. Вот письмецо из Москвы. И открыточка. Держи.

Я взял конверт с узнаваемым почерком Кати и яркую открытку с видом Ленинграда. От Вани, судя по всему. Сунул их во внутренний карман гимнастёрки, купил пару марок и конвертов, чтобы потом написать ответы, и вышел.

Вечер был на редкость тёплым и тихим. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая кирпичные стены казарм и плац в мягкие золотистые тона. Я медленно пошёл к казарме, наслаждаясь моментом покоя, и уже строил в голове планы на то, как устроюсь поудобнее на койке, вскрою письмо и прочитаю новости из дома…