Барух ткнул себя в грудь пальцем, мол, «я сам!», снял с разгрузки светошумовую гранату и двинулся к одной из решеток. Услышал он что-то или просто перестраховывался — сложно сказать. На всякий случай я перевел предохранитель винтовки на стрельбу очередями и чуть отстал от платформы, вокруг которой толпой шли женщины.

— Мандросоа, — сказал я. — Не переживайте — мандросоа, а мы догоним.

Кажется, «мандросоа» обозначало движение вперед. Вроде бы они меня поняли. «Эльфийки», кажется, вообще уже не способны были переживать: транквилизаторы в инъектор были заряжены капитальные, они и слона успокоят, не то, что женщину средней комплекции…

Барух дернул кольцо гранаты и плавным, изящным движением просунул ее между прутьев решетки.

— Дзынь-перебздынь-тадам-дац! — граната покатилась куда-то вниз, и в тот же самый момент послышались заполошные голоса там, на техническом ярусе.

Фигуры в желтом полезли из-под земли буквально через секунду: похоже, решетки они давно разблокировали, и теперь воспользовались этим, спасаясь от гранаты. Я сразу оторопел, но винтовку — поднял, приложился, глядя на карабкающихся наверх мятежников через коллиматорный прицел. Все пытался понять: скрестили они руки или нет? А потом под ногами жахнуло, часть даяков заорали и прыснули в сторону, а трое — до зубов вооруженных — попытались скрыться за живой изгородью.

У одного из них на поясе болталась голова — темноволосая, с острыми ушами. Как только глаза сфокусировались на этом страшном трофее, мой палец надавил на спусковой крючок самостоятельно, без участия мозга:

— Та-да-да-да-да! — три секунды, за которые опорожнился магазин «Вала», показались мне вечностью.

Листочки и веточки от живой изгороди падали на бетон рядом с мертвыми телами в лужах крови.

— Перезарядка! Перезарядка, Сорока! — крикнул Барух.

Он стрелял одиночными, не переставая и бегущие мятежники падали как подкошенные. Я трясущимися руками сменил магазин, и теперь пытался справиться с целой сотней маленьких литавр, которые гремели в моей голове.

— Сорока! Вперед, к медэваку! Сопроводи гражданских, я закончу здесь… — Бляхер не собирался давать мне время на рефлексию.

Я побежал в сторону платформы, догнал рефаим и постарался улыбнуться детям:

— Ничего они вам больше не сделают, — сказал я в первую очередь, чтобы оправдаться перед самим собой. — Мы здесь! Мы из Русского Легиона!

— Ле-ги-о… — проговорила та самая девочка, которой я открывал батончик. Угощение она давно съела, испачкавшись при этом в шоколаде по самые уши, и теперь кивала так, будто понимала, о чем я говорю: — Руска.