— Всем? Ушастому тоже? Я в няньки не нанимался. И вообще у него нет денег. Научите его дворы мести или навоз выгребать. Полезнее будет.

— Рэкс, — после вздоха сказала Лайла. — Шойсу спас мне жизнь. Не остался в стороне и на арене. Сам же видел. Разве этого мало? Ты обучал Эрми эльтаронскому и виверхэльскому, так помоги преодолеть языковой барьер. А чтобы его бедность тебя не смущала, относись к нему как к погорельцу, какому судьба оставила лишь пару вещей.

— Угу… Погорелец-Уголёк…

— Я серьёзно. Никто не взваливает эту ношу исключительно на тебя. Справимся сообща.

— Н-да… Где он вообще? Всё спит? — карий взор взмыл к потолку. — Или уже сбежал через окно?

— Ручаюсь, что всё ещё здесь. За ним Скарги приглядывает. В невидимости.

— Радость-то какая… — проворчал ассасин, который даже окно приоткрыл перед уходом.

— Э-э-э… — заёрзал на табуретке Алан. — Скарги ещё и невидимым может быть? Я и так второй раз за ночь чуть со страху не помер, когда он в дом залетел. После знакомства крылатик уже вроде как не пугает, но если вдруг из ниоткуда вылезет…

— Не волнуйся… — начала было Лайла.

— Да поздно уже, — перебил её Рэксволд. — Ты, главное, не оборачивайся, — он залпом осушил кружку и пошёл на выход.

— Нет там никого, — буркнула Эрминия.

Однако Алан решил убедиться лично — в углу, на ящике, стоял лишь таз с замоченной одеждой. Знал бы юнец о гостях заранее, оставил бы девушкам рубашки. Всё лучше грязных тулупов, где мех местами был всклокочен, как у дохлой собаки. А вот на Рэксволда он бы с удовольствием нацепил что-нибудь помокрее.

* * *

Лайла стояла на улице под кустом робинии, увешанным розово-белыми соцветиями, и смотрела на город. Озарённые солнцем трёхэтажные дома. Пропитанный благоуханием ветер. Пёстрые клумбы в каменных сферах на каждом углу и треугольные горшки на перилах балконов. Цветы здесь были в почёте. А потому цвели и люди. Улыбались, смеялись, слепили взор яркими ткаными одеяниями. Даже у стражников, сверкавших серебристыми кольчугами, «хауберками», как назвал их Джон, спины укрывали лёгкие сиреневые плащи. Не город, а мечта. Особенно после севера, где каждый встречный норовит метнуть в тебя топор. Однако не всё было так радужно. Над гамом улицы взмыла мрачная, протяжная речь:

— Боженья выслали на нас кару! Суровую и неизбегуймую! Растиснули узы чудовищ сдерживаемые, — вещал ковылявший в коричневой рясе бородатый мужчина. — Мы должноти сплотиться и взнести ношу на плечи ложиму! Храмовы дверницы раскрыты по закат! Приходствуйте! Покуда вы живы, покуда сердце стукает — выбор за искуплением!