пошло не так. Девочка умерла, а Моль получила способность слышать голоса мёртвых. Она слышала их крики каждую ночь, и эти крики сводили её с ума. Она решила, что если не может спасти свою дочь, она должна найти способ переписать реальность. Сделать так, чтобы смерти не было. Чтобы все, кого она любила, могли жить вечно. Она начала коллекционировать черепа — не из жестокости, а из отчаяния. Она думала, что если сохранит память о мёртвых, они не исчезнут навсегда. Но со временем отчаяние превратилось в одержимость. Она стала считать себя богиней, которая может переписать историю. — Скоро, — прошептала она, и на её губах заиграла тонкая, холодная улыбка. — Скоро они приведут меня к Сердцу. Я вижу это. Они даже не знают, что их судьба уже решена. Она повернулась к карте, где алым пунктиром был отмечен путь беглецов, и провела по нему пальцем, оставляя кровавый след. — Бегите, — сказала она. — Бегите. Каждый ваш шаг приближает меня к цели. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Где дренаж пахнет надеждой, а надежда — предательством Ночь в Аурусе наступила не постепенно, а с оглушительным хлопком, как крышка гроба, которую захлопнули слишком резво. Фонари погасли одновременно — таков был приказ Совета, экономия костного масла, которое в этом сезоне подорожало до небес из-за неурожая лишайников, — и город погрузился в липкую, маслянистую тьму, сквозь которую пробивались лишь редкие огоньки из окон верхних рёбер. Где-то там, на высоте птичьего полёта, жили богачи, которым не жалко было свечей, а здесь, внизу, у самого основания грудной клетки, тьма была абсолютной, и лишь белая пыль, кружащаяся в воздухе, слабо мерцала, как призрачный снег, оседая на лицах и одежде прохожих. Калеб и Рико стояли у люка, ведущего в главный дренажный канал. Люк был старый, ржавый, покрытый слоем костной муки и засохшей грязи, и пах от него так, будто внутри сгнило всё, включая саму идею гигиены. Ржавчина на его краях была не просто металлической — она была перемешана с остатками органики, и когда Калеб коснулся её пальцами, на коже остался маслянистый, вонючий след, который не оттирался даже после того, как он провёл рукой о штаны. — Ты уверен, что карта правильная? — спросил Калеб, с сомнением рассматривая набросок Ульриха при свете единственного факела, который они зажгли у входа. — Он нарисовал здесь какую-то восьмёрку, но восьмёрка может означать и «поворот налево», и «здесь живут пауки размером с мою голову». Или «здесь вода достаёт до потолка», и мы утонем. — Он сказал, что это «знак бесконечности», —