дыхание, которое рвалось из груди с хрипом и свистом. Воздух, пропитанный белой пылью, оседал на их лицах, делая кожу липкой и холодной, и каждый вдох отдавался в лёгких металлическим привкусом, который смешивался с запахом паники. Калеб прокладывал путь, сметая плечом случайные корзины, доски и остовы старых повозок, которые были сложены у стен, и его тяжёлое дыхание было громче шагов, которые разносились по пустым улицам. Рико следовал за ним, не отставая ни на шаг, хотя его сердце колотилось так, что он слышал его сквозь гул собственной крови, и каждый удар отдавался в висках глухой болью. Сзади, где-то в лабиринте костяных стен, слышались шаги — металлические, мерные, неумолимые. Жнецы не бежали — они шли, потому что знали: добыча сама придёт к ним, когда устанет, когда силы закончатся и страх заставит остановиться. Они не торопились, наслаждаясь охотой, как хищники, уверенные в своей победе. — Грета, — выдохнул Рико, когда они выскочили на знакомую площадь с торчащим из земли обломком ребра, которое служило ориентиром для всех, кто знал этот район. Ребро было старым, покрытым трещинами и лишайником, и на его поверхности были вырезаны сотни имён — люди метили его как знак того, что они были здесь. — Мы почти у цели. Ещё два квартала. Если она там... если она жива... — Она в опасности, — ответил Калеб, не сбавляя шага, и его голос был низким, как рык. — Если Моль знала про музей, она знает и про таверну. Она не оставляет концов. Она всё просчитывает заранее. И он оказался прав. Когда они завернули за последний угол, они увидели её — «Сучьи рёбра», их прибежище, их единственное убежище в этом проклятом городе, горела. Огонь вырывался из пустот между рёбрами, облизывал стены, сплетённые из жил и сухожилий, и копоть поднималась к небу, смешиваясь с белой пылью, создавая плотную завесу, которая застилала полнеба. Пламя было не обычным — оно было зелёным, почти фосфоресцирующим, и пахло так, будто горели не дерево и ткани, а сами кости, которые плавились, источая запах палёного дентина и серы. Жар чувствовался даже на расстоянии — горячий, сухой, как дыхание великана, который только что проснулся от тысячелетнего сна и решил сжечь всё, что когда-то знал. Треск огня, шипение пламени и звон падающих углей смешивались в один зловещий хор, который разносился по всему кварталу. — Нет, — прошептал Рико, и в этом шепоте было больше боли, чем в любом крике. Его лицо, обычно бледное, стало серым, как пепел, который кружился в воздухе. — Нет, нет, нет... Это не может